Пролог.

Ликование толпы, отчетливо уловимое даже в гримерке, перерастет в оглушительный Звон в ушах, стоит выйти на сцену. Шестеро ребят купаются в лучах всеобщего обожания. Каждым человеком, находящимся здесь сейчас, ребята горячо любимы и желанны. Говард Херрманн жаждет своего часа, вернее сказать, та сторона, что он примеряет, словно звездную маску на публике. Толстенная кора смелости и уверенности, которую он сам себе внушает, дабы не опростоволоситься и побыть любимчиком толпы еще хотя бы пару часов. Для самого Херрманна сей процесс ощущается так, будто он стоит за кулисами и наблюдает за кем-то только внешне, как две капли воды, схожим с ним. Альтер эго — термин из психологии. Он, тот, что на сцене, — Зорг, как его величают самые закадычные друзья, даже по прошествии стольких лет. Прижившееся прозвище, практически полностью заменившее ему настоящее имя, — олицетворение всего творчества группы. Sorge — означает «беспокойный». Да, то, каким он знал себя всю сознательную жизнь, а сознательной она стала, кажется, рановато для него. Настоящего его, Говарда Херрманна, показывать никому не стоило бы, хотя люди и догадываются о том, о чем не желательно им было бы знать, глядя на его предплечья, исполосованные тупой бритвой в прошлом, лет так двадцать назад...

Воспоминания ощущались так, будто за сей успех ему пришлось заключить сделку с самим Дьяволом, только вот расплата за это — кровь. И не только своя.

Если бы ту историю предложили стереть из памяти, Говард бы дал согласие не раздумывая, ведь ему потребовалось куча медикаментозных пилюль и годы терапии, чтобы встать на ноги и выплясывать перед публикой на сцене, как он мечтал с когда-то дорогим другом, которого теперь и вовсе нет в живых. Тот друг, что объединил души каждого из этого коллектива воедино и заставил их кружить в темпе вальса на этой сцене. Друг, который и привел когда-то в коллектив нынешних людей, словно на замену самому себе. Прямо сейчас один из них зовет Говарда на сцену.

— А ты, смотрю, кимаришь уже? — Ирвуд Майер наклонился посмотреть в его лицо, дабы тот раскрыл глаза. — Пора на выход, дружище, не время баиньки! Ты еще даже не готов, почему лицо все еще чистое? — Он небрежно потрепал друга по волосам.

И правда — каждый из присутствующих уже во всеоружии: загримированы, одеты. Все, кроме него.

Херрманн опускает веки не для того, чтобы вздремнуть — он отпускает волнение перед выступлением, накапливает дозу негатива, чтоб после плеснуть ее в лицо фанатам через громкие вопли в микрофон. С закрытыми глазами ему нравится слушать болтовню своих друзей, разогретых и готовых к битве за сорванные людские голоса. Родные тембры заряжают внутреннюю батарею, затягивают шрамы на предплечьях. С ними он забывал о том, что порезы на коже периодически моргают и смотрят укоризненно, будто Говард в чем-то перед ними провинился. И его точная копия, что никогда не была подвластна его фантазии, пристально за ним наблюдает.

— Кхм, Гов, ты принимал таблетки?

Когда он ест, приходила мысль о том, каким количеством того или иного придется давиться, чтоб схватил передоз. Иногда он диву дается, как его угораздило дожить до двадцати, тридцати и до нынешнего возраста?

Говарду Херрманну уже под сорок.

Время лечит, говорите? Все, что оно делает, — наполняет желанием и навязчивыми идеями резать вены вдоль.

Человеку, тянувшему груз тяжкого опыта, оглядываться назад не хочется ни за какую плату. Само собой, оглядываться метафорически, а не буквально — тело не страдает так сильно порой, как душа, тяготимая бременем воспоминаний. Опыт этот хоть и горестен, но не во всем так плох, ведь способен чему-то да научить. Говард не понаслышке знает, каков велик бывает труд и ноша отпущения. Он — это ненависть и рваная рана на сердце, кровоточащая до сих пор. Он не хочет называть себя своим именем, словно «Говард» отзывается в нем неуверенностью в завтрашнем дне и глубоком безумии. 

Я — это он. А он — это каждый из вас. Со своими взлетами и падениями, достижениями и ошибками, на которых однозначно стоит учиться.

Так... С чего все началось?