Глава 3.2

(1)

В доме по соседству обстановка была не лучше, но хозяев, братьев Витте, копившийся с каждым днем бардак устраивал более чем. Терренс иронично называл это «творческим беспорядком», хотя, говоря откровенно, творчеством там пахло маловато. Гораздо больше пахло пылью. И сигаретным дымом. Алкоголь и курево испортило обоих всего за каких-то пару недель. Ти нередко приходил на учебу с туповатой ухмылкой, весьма нелепым внешним видом. Его реже замечали за его привычным местом. Что учителя, что ученики. Говарду показалось, что тот как-то резко похудел и стал мыться реже. Херрманн нередко грел уши к чужим разговорам в коридоре, слышал, как за глаза его друга обвиняют в разного рода грешках, приписывают аморальностей. Отчасти за внешнюю отвратительность, отчасти за черные, местами гнилостные высказывания и отчужденную грубость. Злые языки окружающих людей многовато внимания уделяли его личности, разыскивая в нем за что можно зацепиться. Что угодно. А Терренс, может, и копил в душах злобу, но всем видом своим давал понять, что дела ему до них нет. Хотя, признаться честно, порой отвращение он вызывал даже у Говарда, который успел стать тому закадычным другом, будучи на короткой ноге на постоянной основе. Например, когда разило перегаром больше привычного или выражался некорректно. Однако Говард не видел мир глазами Терри. Не мог видеть. И никто не мог.

Терренс, может, и был глуповат, ведь вредные привычки, каждая из них, забирала свою долю памяти, но знал много эдаких словечек и пользовался ими для острого подкола и очередной дискуссии на всевозможную тему с Йоханнесом, человеком, что с книгами на «ты» всю сознательную жизнь. Терри даже мог писать стихи. Конечно, несравнимы с теми, что печатают в учебниках. Говарду доводилось частенько оставаться с ним, то пьяным в щи, то накуренным и худо соображавшим, наедине, и в один из таких поздних вечеров в голову надуло идеей — посвятить друга в свою писанину. Он матерился и то и дело встряхивал гривой — очередная попытка успехом не увенчалась. Героем по праву мог считать себя любой разобравший его каракули в тетради, а Гов же считался таковым из-за проникновения в раскинутую перед ним душу автора тех почеркушек. Друг доверял ему, пускай лишь в таком состоянии. Творчество свое тот посвящал мраку и хаосу, крови, бурлящей в венах, стремящейся вырваться черными брызгами из рваных ран. Школьные курсы биологии были ему и впрямь ни к чему, всё как он и говорил, когда пропускал очередной урок, зависая в туалете. Рифма гуляла и звучала диковато, но свой гений в этом был.

Последняя страница гласила о мечтаниях о большем. Между почеркушками, заштрихованными загогулинами можно было разобрать строки о гитарных риффах, барабанных ритмах, смолистых и мокрых волосах ниже поясницы. Рев вокала терзает перепонки раз за разом, душа полна бушующим восторгом. Прям как на любимых дисках. Да, Терренс мечтал с головой нырнуть во мглеющую бездну. Херрманн читал недлинное, но поглотившее внимание целиком стихотворение два, три раза, а после взглянул на обмякшее тело друга. Прошелся в который раз по каждому шрамику на обнаженном торсе. Те были самые разнообразные, коллекция своего рода: тут точно от лезвия, там ожог, а здесь крапинки, будто о его плечи потушили когда-то сотню тлеющих сигарет. На предплечьях проглядывались совсем свежие надрезы. Довольно глубокие, но успевшие закрыться.

Снова насвинячился, думал Говард, захотел, видимо, стать копией отца.

Терри же словил на себе чужой взгляд и, запинаясь, с усмешкой слукавил:

- Мужик, заканчивай, а то втюришься. Мне неприятности ни к чему! - он вяло пригрозил тому пальцем.

- Пошел ты! - Гов смеялся вместе с ним.

А наутро, протрезвев, Ти, узнав о том, что теперь о его скромной поэзии известно не только ему, смутился. Даже не верил поначалу. Однако понимал, что своевременно это должно было-таки случиться, ведь мечты, если не двигаться с места ни на шаг, не станут явью. Не в этой жизни так точно.

(2)

Минули времена, школа закончилась, экзамены не всеми из Наших, но таки были осилены. Покинув родной дом с небольшой, до треска, буквально донельзя набитой барахлом дорожной сумкой, первое, на что Говард растратил свои давнишние накопления — новая гитара. Инструмент недорогой, но красивый и, что главное, рабочий. Может быть, не вовремя, ведь друзья хоть и поздравляли с обновкой, но таки поглядывали на него как на последнего жида, мол, «лучше б в общий капитал принес». Гитарист не смел величать себя музыкальных дел мастером, а виртуозом уж тем точно, но имел за плечами опыт, играя на гитаре лет так с двенадцати точно и пытая пылкую страсть к своему делу.

А с наступлением совершеннолетия жизнь Терренса ничуть не изменилась. Он, увлеченный до сей поры спиртным, покупал его теперь самостоятельно, без заморочек, на которое откладывал каждый евроцент лишних денег. Хотя словом «лишние» называть их не стоит торопиться, ведь друзья отдавали если не половину, то большую часть выручки на жилье. Рудольф Витте-старший хоть и не собирался до самой кончины тянуть балласт из четырех нахлебников, но все же помогал кое-чем. А может, и не пришлось бы, если б Терренс проявил хоть немного цивильности и потрудился заработать денег, а не просиживал дома, пропивая печень.

Потребовалось некоторое время для освоения на новом месте, квартира обжилась, нашлась какая-никакая репетиционная база, она же — точка отправления на пути к большой мечте совсем юной и несмышленой молодежи, и она же — старый, жизнью потрепанный гараж. Был основан и, не без пота на лбу, собран какой-никакой коллектив. А Терри открылся как поэт теперь не только для Гова, но и для остальных теперешних членов группы (хоть и заметно нервничал при том). То было начало "Dergritt" — о таком названии для своей группы давно мечтал поэт, по вкусу оно пришлось и остальным. Звучит ведь и вправду неплохо. Отнюдь.

Простое и не значащее ничего. Пустое и не имеющее попросту смысла, но запало всем.

В помещение, гордо величаемое теперь «реп. базой», вошел паренек, постарше Говарда на пару лет, низковатый, но все же выше Терренса и крепко сложенный. Найденный Терри по вне компании кандидат на место барабанщика. У них общие собутыльники. Русые волосы чуть касаются перьями плеч, светлые глаза и небритое лицо с нарочито серьезными бровями на большеватом лбу и коротким, чуть вздернутым носом. Ирвуд Майер, так его звали, не слушался никого, кроме своих принципов, был разговорчивым и отличался идейностью, потому и сработался с Нашими с первого дня, как с малых лет. Отчего-то выглядел постарше своих двадцати, в том числе возраста прибавляла седина на висках, новые приятели называли его уважительно по фамилии, Герр Майер, из-за этого. В шутку. Херманн разглядывал его с ног до головы с барсучьим интересом, потому что уловил знакомый русский акцент. Он заругался было матом, пока распутывал белую субстанцию, бывшую когда-то, до приключений в кармане, проводком наушников. Тогда Герр Майер покачнулся на стуле и огорошенно уставился на него. Тем случаем легло начало большой дружбы, ведь ребята постоянно болтали на родном, будучи наедине, отлавливая в молчании остальных забавные взгляды, словно эти двое были просто дурачками, лепечущими что-то на обезьяньем. Терренс не упустил ни единого момента, чтобы вкинуть в адрес тех язвительную фразочку в духе: «Как хорошо вы вместе смотритесь!». «Парочка» кидала тому в ответ что-то о ревности или зависти. И после все смеялись. Так и сблизились.

Таким образом, творческое бытие продолжалось целый год, не вспоминая уже о прошлом наболевшем, наслаждаясь настоящим, предвкушая сладость будущего. Работа, написание песен, реки алкоголя — то, что волновало друзей теперь. Если что и досаждало, так это сон. Вернее, крепкое его отсутствие. Порой подвижность мозговых извилин, происходившая с «нажимом», как выразился бы Терренс, сказывала влияние на самочувствие. И на восприятие сей реальности. Терренс, страдавший тогда не столько от бессонницы, сколько с похмелья, ошарашенный, дерганый, несколько безумный. На торчка смахивал куда больше, нежели еще год назад. Какие-то пару месяцев изменили его далеко не на хороший лад. До костей исхудал, будто кроме пива в его организме не было ровным счетом ничего, будучи теперь больше схожим с ходячим мертвецом. Практически не покидал пределов квартиры, не в силах временами стоять на ногах, посещал только туалет. И репетиции, если был пьян не так сильно, как обычно. 

Такая тошнотворно смердящая сущность, агрессивно ворчащая до тех пор, пока не зальет в себя хоть малейшую дозу пива, грезящая когда-то, что по приезде в город жизнь загудит новым чередом и клубок отрешенности разгладится, подобно типуну на языке. Теперь же будто истреблял в себе личность медленно и осознанно шел на это.

Говард тоже спал плохо. Стыдился себя за то, что никак иначе оставил мать под опеку святому духу, никому иному. Бросил гнить в одиночестве, иначе говоря, и будто опомнился только после звонка тети, родной маминой сестры, и выслушанных упреков о том, что тот пропустил ее похороны. Но не сообщи она, узнал бы он вообще? Соизволил бы хоть раз навестить ее?

Лучше б я так и не узнал, думал Херрманн.

В груди засаднило до ужаса, душа до боли содрогалась. В миг он забыл и простил ей все оплошности, долгосрочное «невидимое» присутствие в его жизни вплоть до самого отъезда. Тоска виноватым комом легла наперекор кислороду, но он так и не смог проронить ни слезы за все время, что нежности маминых теплых рук не было рядом. Она была неизлечимо больна.Таким образом, творческое бытие продолжалось целый год, не вспоминая уже о прошлом наболевшем, наслаждаясь настоящим, предвкушая сладость будущего. Работа, написание песен, реки алкоголя — то, что волновало друзей теперь. Если что и досаждало, так это сон. Вернее крепкое его отсутствие. Порой подвижность мозговых извилин, происходившая с «нажимом», как выразился бы Терренс, сказывала влияние на самочувствие. И на восприятие сей реальности. Терренс, страдавший тогда не столько от бессонницы, сколько с похмелья, ошарашенный, дерганый, несколько безумный. На торчка смахивал куда больше, нежели еще год назад. Какие-то пару месяцев изменили его далеко не на хороший лад. До костей исхудал, будто кроме пива в его организме не было ровным счетом ничего, будучи теперь больше схожим с ходячим мертвецом. Практически не покидал пределов квартиры, не в силах временами стоять на ногах, посещал только туалет. И репетиции, если был пьян не так сильно, как обычно. 

Такая тошнотворно смердящая сущность, агрессивно ворчащая до тех пор, пока не зальет в себя хоть малейшую дозу пива, грезящая когда-то, что по приезде в город жизнь загудит новым чередом и клубок отрешенности разгладится, подобно типуну на языке. Теперь же будто истреблял в себе личность медленно и осознанно шел на это.

Говард тоже спал плохо. Стыдился себя за то, что никак иначе оставил мать под опеку святому духу, никому иному. Бросил гнить в одиночестве, иначе говоря, и будто опомнился только после звонка тети, родной маминой сестры, и выслушанных упреков о том, что тот пропустил ее похороны. Но не сообщи она, узнал бы он вообще? Соизволил бы хоть раз навестить ее?

Лучше б я так и не узнал, думал Херрманн.

В груди засаднило до ужаса, душа до боли содрогалась. В миг он забыл и простил ей все оплошности, долгосрочное "невидимое" присутствие в его жизни вплоть до самого отъезда. Тоска виноватым комом легла наперекор кислороду, но он так и не смог проронить ни слезы за все время, что нежности маминых теплых рук не было рядом. . Она была неизлечимо больна.

(3)

По прошествии некоторого времени, гений, разделенный товарищами, начал требовать разнообразия. От Йоханнеса незамедлительно последовало решение — опробовать клавишные. Сочетанию раскатистого риффа со звериными воплями в микрофон придание деликатности синтезатора, даже самой незамысловатой мелодичности, стало единогласным решением коллектива. Даже Терренс не был простив, вечно топящий за «трушный блэк метал», который подобных соплей не терпит. Видимо, и ему наскучило. А Йоханнес любил готику. Был воистину вдохновлен и счастлив слышать ее отголоски в песнях собственной группы, и уже на следующий же день пришел на базу с новым для ребят человеком, которого давненько заприметил для сей задумки, всё откладывая и откладывая на дальнюю полку мысль о реализации. Девушкой, если быть точнее, своей давней подругой. Прекрасной молодой леди, с серьезно молчащими глазами из-под нависающей челки и смуглой кожей, которую она любила выбеливать гримом, чем обычно и занимаются готы ради тематических вечеринок или чем-то в этом роде. Говард совсем не разбирается в этом. Длинные пальчики с черными овальными ногтями продемонстрировали свои возможности: бегали по белесым клавишам тонкими паучками, а после — так же решительно и по стрункам души, не оставив равнодушным никого из присутствующих. Она свалила наповал ребят своим мастерством и чувственной игрой и была сочтена новым участником Dergritt. Единогласно.

Но она не вызвала большого интереса у Говарда. Более того, он даже не смотрел в ее лицо ни разу, вечно затуманенный теперь своими мыслями. Только голова раскалывалась от них. Чаще, чем раньше. От них он чаще курил, так часто, как мог: подле гаражной двери перед репетицией, после, а мог и во время, в перерывах. В последнее время только и думал о том, чтобы курить: его легкие омывались горячим дымом, пропуская его через себя и давая выйти через ноздри. Вместе с ним его грудь как будто покидала тоска. Как жаль, что ненадолго. Та горесть закрывала его в клетке, порой заглушая даже самый громосткий дружеский смех. Равнодушно, он мало слышал, что происходило вокруг, а всему виной — уход из жизни теперь уже обоих родителей. Воспоминания уносили его с пасмурного германского городка в самое детство — в Россию. Когда маленькая семья в маленьком уральском городке была беспредельно счастлива: мама была без ума от нахождения рядом с отцом, по крайней мере, верила в это, а ее ребенок был счастлив, наблюдая ее радость. Он скучал до сих пор сейчас, когда, помимо сырости улочек, гложет так много вещей. Мама, стресс, работа, капитал... Терренс, еще некогда оживленный влиянием переезда в Штраусберг. Будь он неладен.

- Тер, поговоришь со мной? - оставшись дома с ним наедине Говард проявлял инициативу.

Терри, лежа на диване, пусто смотрел в потолок. Он что-то невнятно пробубнил. Херрманн, приняв это за «да», плюхнулся на кресло рядом. С обычных вопросов в роде «как дела?», «как жизнь?» начинать беседу не имело смысла, ведь они давно потеряли актуальность. Иначе говоря, Терренс не отвечал на них. Попросту не знал, что ответить, потому что давно не раздумывал над тем, как там его дела, ведь пить он, кстати, все так же не бросал, а использовал алкоголь в качестве своеобразного топлива. Пара банок пива — и он снова владеет голосом, хоть и когда все же теряет контроль над ним, продолжать репетировать приходится без него. Потеря власти над головой означала потребность в новой порции топлива, а больше топлива — означает неспособность твердо стоять на ногах. Но и совсем без «бензина» он никуда, ведь отсутствие спирта в его венах означало беспрестанную ненависть ко всему: людям, себе и выцветающему небу над головой. А с похмелья теперь он не понимал ни времени, ни даты, порой даже где находится, словно будучи пьяным, вел себя даже приличнее, нежели по трезваку.

- Как там Крыса? - Говард, наконец, нашелся. В ответ на вопрос Терренс пожал плечами слабо. - Так, значит, не общаетесь?

- Она редко звонит мне, предки всë ей запрещают. - он заметно оттаял и как получалось, запинаясь, заторможенно, но вышел на контакт. - Ты ж помнишь поди: у батька то ее совсем чердак течет, так он как узнал, ну... Про Наших-то, так он дома закрыл ее. Эт самое... Оттого и не виделись давно. Все он с ней как с мелкой, а ей уж лет то сколько?..

Не много, вспоминал Говард, вот только паспорт получила.

Он подпер лицо кулаком, вслушиваясь с неподдельным интересом в тихую речь, которая бессильным ветерком доносилась до слуха. Он ведь серьезно скучал по Терренсу, пусть физически тот и был рядом постоянно, пусть всё и было далеко не так, как раньше, когда они только встретились. Миновала пара лет с того дня, и они оба, да что уж там, вся компания Наших переменилась, и тоска по прошедшим мгновениям только росла.

Как же давно мы не болтали вот так, наедине, думал Говард.

От этой мысли Гов легко и грустно улыбнулся, веки сами прикрыли уставшие глаза. Он успокоился, как не ощущал себя давно. Настолько спокойно, что спать захотелось. Даже когда Терренс пьян в дрова или, как сейчас, немного подвыпивший. Даже когда... Только не на трезвую голову, нет, это невозможно.

- ...люблю?.. Громко сказано. Мы просто мутим, чувак, не более. - Терри всё говорил, не умолкая, хоть и давалось ему это в тягость, прерываясь на то, чтобы пригубить из полупустой бутылки. - Мутили.

Терренс и вправду не влюблялся ни разу в жизни, ведь судьба будто отворачивалась от него с самого рождения, вылепливая, словно из глины, холодный силуэт. Но к Крысе чувство теплоты и, в какой-то мере, родственности и близости было чем-то необузданным, по крайней мере потому, что Крыса была единственным человеком, единственной особью женского пола, привязанной к нему всем сердцем и душой. Глупой и наивной, незрелой ранеткой, обглоданной со всех сторон строгим и навязчивым попечительством родителей, от которых она сбегала на свободу каждую ночь. К Нашим и к нему в частности...

Собеседник снова отвлекался на собственные мысли, постоянно крадущие его внимание от разговора, и прослушал половину монолога пока разглядывал Терренса с макушки до пят. Но синяки на плече и следы иглы на венах Говард не замечал до сего момента.

- Не надоело тебе быть таким? - выдержав серьезную паузу, спросил он. - Мусорный мешок и тот теплее выглядит.

- Гов, ты в мамки мне подался? Воспитывать меня думаешь? Мне не пять лет, если не в курсе.

- Да... Но ты до сих пор не понял, что с собой делаешь. От шмали всё это. Серьезно, кончай с этим.

- Знаешь, говорят, у Сатаны зеленые глаза. - проговорил он уже более внятно, намекая на своего друга. Прежняя язвительная ухмылка выглядела пусто и не значила ничего.

- Терренс, я тебе не враг. Я не желаю тебе зла. - намек был услышан.

- Своей покойной матушке скажи это. - Терри перевел взгляд с потолка ровно в глаза друга, пробирая насквозь. - Херрманн. Человечный мой.

Понадобился всего один диалог, всего секунда молчания после него, один единственный взгляд, чтобы душу заполонила ярость. Говард рывком поднялся, встретившись в последний раз с широтой зрачков Терренса, выругавшись тихо под нос, кривя губы, и оставив собеседника в одиночестве. Он закрылся в ванной, спустился на пол. Даже не посмотрел на себя в зеркало, как делал по привычке каждый раз. Он уткнулся носов в колени, прижав их к груди, и дышал глубоко, по крайней мере старался, ведь каждая попытка вобрать в себя воздух втягивала колкую боль вместе с ним.

Я не бросал ее, это она меня бросила, успокаивал себя Говард. Пытался успокоиться.

Но он не умел этого делать.