Глава 8.

(1)

Такое чувство, что место живота занято пустотой, будто душа постепенно покидает тело. Херрманн не пил сегодня — слишком устал даже для того, чтоб достать пива из дверцы холодильника. Но бестолку лежать в кровати больше невыносимо. Сколько времени прошло? Уже часа два уснуть не получается. Одеяло прижарило, мозги кипели от напряжения, не в силах расслабить зажатые мышцы ни на миг. Хороший, трезвый отдых — вот в чем нуждался человек, да и травить печень ежедневно — не дело, так ведь? Но как быть, когда глаза мокнут от очередного зева, а голова продолжает работать до боли нутра? Лежать и недомогать без дела? Говард грел уши к разговорам за соседней тонкой стенкой, еле слышные, но вполне разборчивые.

- Кхм, видел вообще, что творится? На улицах-то люди пропадают... Йоханнес молвил вполголоса, с мыслью, что до друга не донесется их полуночный разговор на кухне. — Да и не какие-то, а Наши! Близкие наши. — Он томно и устало опустился на близ стоящий стул, выпустив обеспокоенный вздох.

- Покури, полегчает. — Ирвуд тоже медленно, но верно истощал свои силы.

- Не буду. — Гот отмахнулся и возобновил причитания. — Сестра моя, потом Ива... А как Зорг узнает, что подумает? Он сам не в себе в последнее время, видишь же?

Собеседник, может и не хотел ничего слышать о насущном, ведь долго не отвечал на обеспокоенность Йоханнеса, однако выслушал его, не взирая на столь поздний час. 

- М-да. Неурядица. — после кроткого комментария-шепотка оба затихли.

Говард слышал все. 

Закралась мысль о том, что обеих девушек с портретов в живых нет, словно глаза с распечатанных плакатов, что периодически всплывали на уме, утратили свой некогда прелестный вид. 

Все катилось к черту, хотя каких-то пару недель назад он мог еще сказать что все более менее в порядке или, по крайней мере, поправимо.

Зорг так и не сумел сомкнуть век в эту ночь. Сумерки едва тронули горизонт, а он уже одет и топчет свежевыпавшие снежинки по пути к породнившейся чаще леса. Йоханнес не велел ему расхаживать по улицам затемно, гнал домой, когда тот засиживался с Ивой допоздна. Прям как мама в старые добрые. На часах пять утра — такое время, как сейчас, принято считать ранним. Пара минут, и он оглянулся туда, откуда принесся. Дом его совсем рядом с этой гущиной, считай, что на окраине города. Прям как в старые добрые, когда он только переехал в эту необузданную и далекую страну с семьей. Тот старый дом не принадлежит ему, да и семьи у него больше нет. Прошел уже год со смерти матери. Около двух с кончины отца. Говард будто научился мириться с этим осознанием. И что бы от него осталось, если б не друзья? Если б не Наши? Уход Терренса он переживал по ощущениям не легче расставания с мамой, будто тот телефонный разговор с тетушкой вновь отчаянно врезался тупым ножом в спину. Говард винил себя за всё, что только можно, вплоть до глупого бездействия в те дни, когда стоило распроститься с Терри. Это должно было произойти гораздо ранее, чем оно случилось, когда-то, когда ему только стукнуло шестнадцать. И на что вообще рассчитывали те двое ребят, что ушли впоследствии из группы вместе с ним? И что заставило Ирвуда не делать того же? Неужели не понимали, что Терренс с самого начала обречен и не годен ни на что?

- Ты над чем раздумываешь, дружище? — он как-то застукал Говарда, витавшего в облаках наедине с собой.

- Думаю, что было бы, если б ты ушел. - Зорг оперся щекой о кулак.

- О чем это ты?

Зорг посмотрел тому в глаза, мол, ты и сам прекрасно понимаешь.

- Ах да... - Он томно и вяло вздохнул, затем неторопливо и вдумчиво ответил. - Что ж, не думаю, что поступил бы так. Я чувствую себя на своем месте. Да, вполне. Не буду же я идти против ветра, ведь так? В том смысле... такое чувство, что я должен провести с вами остаток жизни, будто мне это предначертано или типа того.

Вы одни у меня и остались, подумал Говард. Йоханнес и ты.

Счастье от сей мысли всепоглощающе затягивало и от него хотелось бы даже заплакать, но он все так же не смог бы выдавить и слезинки, даже если бы попытался.

Воспоминания захлестнули Херрманна, не сообразившего поначалу, как быстро он добрался до того самого места, где любил вздремнуть на пьяную голову. Он настолько зачастил с прогулками, что это место не оставляет его в покое даже дома под стеганым одеялом. Во снах он видит любимую здесь. Она всё время молчит, сам он в попытке сказать хоть слово, издать хотя бы слабый хрип, разевает рот, но ничего не выходит. Ива держит его в шаге от себя, шатается в сторону при каждой попытке затронуть, словно одно прикосновение стоит ей жизни. В один миг она исчезает без следа, оставляя Говарда наедине со стройными соснами, со всех сторон сжимающими его, точно четыре стены. Он, озираясь по округе, ищет ее, хочет выловить средь стволов и ветвей. Ничего и никого. Лишь он и крик незнакомой птицы. Чаща леса, то необъятное дерево, его стремление над головой всё выше к звездам и мрак, щекочущий нутро. Снегу тяжело растаять в лесной прохладе, он рассыпается в руках и не ощущается настоящим, словно сахар, хоть пальцы коченеют и краснеют, стоит ему полежать в зажатой ладони. Сугробы ведь и так ненастоящие, правда? Во сне ничто не бывает явью. Херрманн сгреб снег горстью и сжал в ком. Положил немного в рот. Ком смаковался им так долго, сколько это возможно, в попытках понять, в самом ли деле Зорг чувствует этот вкус. Он отдавал горечью никотина с его ладоней, Говард вспомнил, как сильно и долго кашлял, когда курил впервые. И зачем он вообще начал? И почему разум одолевают переживания, если он во сне? Реальность перестала отличаться от грез, замешавшись в однородную массу, словно весенняя слякоть. Словно деревья, которых, кажется, слишком много вокруг.

В конце концов Говард стал понимать с трудом когда он спит и спит ли вообще. 

Ива предстает перед ним все так же прелестна, как в тот день, когда он впервые ее увидел, будто поворот назад во времени. Статная и обольстительная. Но стоит моргнуть, как вновь ее поблизости не видать. Говард вбирает воздух так, как позволяют легкие, через боль, сковывавшую нервы. От нее он жмурится, а когда распахивает ресницы, видит перед собой того человека, что встретился ему однажды на пути. Того, что идентичен ему самому, словно отражение, вышедшее из зазеркального острога. Он, двойник Зорга, смеряет его взглядом, заставляя пятиться назад от ужаса. Все же не каждый день пересекаешься с кем-то, кто схож с тобой настолько точно. Оторопевший Говард отпрянул и приложился о древесную кору затылком. Ветреный гул заполняет нарастающей болью мозг, по всему телу бьет мелкой дрожью, словно перед ним сама смерть. Копия делает шаг навстречу и клонится к его перепуганному лицу. Ощущение уязвимости не могло не взволновать. От него критически не хватало воздуха.

Еще один миг, и он открывает глаза в своей спальне. Все же это сон. Только голова и впрямь раскалывается, и спину залило холодным потом, будто тот с головой ушел под лед. Кошмар словно был наяву.

Спать больше не хотелось, да и некогда — за окном уже сумерки.

- Сон такой снился сегодня. - вот Говард уже ополаскивает лицо из-под крана на кухне, сдвигая в сторону кладезь жаждущей внимания немытой посуды.

- Какой «такой»? - Йоханнес отпил крепкий кофе из кружки и глянул на друга с ленивым. энтузиазмом.

- Я сам себе приснился. - эта фраза прозвучала как-то невинно и по детски, словно он делится с человеком взрослее себя лет так на пятнадцать. - Ну то есть другой я, второй такой же.

Гот слушал его с прикрытыми глазами, в сон клонило страшно, но от услышанного по лицу растеклась приятная улыбка. От нее в душу мгновенно пришло тепло, легкое, весеннее. Даже помятый спросонья он выглядит великолепно. Как жаль что сегодня на работу.

- Подобный мне. - вполголоса добавляет Говард, уже покидая комнату.

Подобный. Он словно клеймил своего двойника и надолго привязал его к себе этим именем. 

Подобный. Именно, что не точь-в-точь копирка самого Зорга, что-то все же их различало. Дело не в зеркальной схожести — тот стопроцентно подходил под оригинал, но его присутствие ощущалось иным, нездешним, ведь в конце концов никто, кроме самого подленника, не видел никого стоящего около него.

(2)

Этой ночью Говард вновь видел его. 

Его лицо вблизи казалось бесстрастным глиняным слепком. Он прошелся от двери вглубь комнаты, пристроился на полу у прикроватной тумбы, как бы присматриваясь и изучая, словно чужаком в доме был не он, а вскочивший среди ночи от испуга Херрманн. Шаги Подобного неестественно легки, пол был неосязаем для него, либо же он сам был таковым. Плодом воображения. Но такой учетный, в точности скопированный по образу его... Породителя? Может ли воспаленный мозг преподнести столь необычный презент? Неординарный и чужой, при том чарующий и диковинный. Ощущающийся живым лишь снаружи, однако бездушный лик свидетельствовал об обратном. 

Два Херрманна прожигают взглядом друг друга насквозь некоторое количество времени и вот уже и не кажутся незнакомцами. Как давние друзья, которых до сей поры отделяло лишь время. У Зорга уйма вопросов к Подобному, но отчего-то задать он их не решается, а просто продолжает с беспрерывным неистовством изучать его глаза. Собственные глаза. 

Удивительно, но он копирует даже его одежду. 

Неподвижное изучение могло длиться бесконечно, если бы не посторонние шаги в коридоре. Заслышав скрип половиц, Подобный испарился. Растворился, как песок в океане, будто его и не было здесь всего секунду назад. По шорохам за дверью Говард распознал Герра Майера. Он зарекался потратить немного воды и подъедать некоторое время из холодильника, однако, остался надолго, перебравшись к ним с концами.

Даже Херрманну не было известно, сколько он еще лежал, сверля глазами потолок после произошедшего, но за окном уже светает. Из открытой форточки слышатся шумные покачивания ветвей, чирикающих с раннего утра пташек. Оранжевые солнечные блики наливают стены краской. Глаза моргают. Раз, два, и Подобный снова с ним. Говард уже не взволнован его присутствием. Что-то заставляет доверять ему как самому себе.  

Взмах руки, как веление встать. На этот раз он зазывает Зорга следовать за ним?

- Что? - шепчет Говард в ответ на его жест.

Мановение повторилось, и Подобный покинул его спальню. Он словно домашний кот, бесшумно крадущийся до кухни на завтрак. Впопыхах одеваясь, Говард выходит следом.

Иной вновь ведет его к лесу. Куда приведет их эта тропинка, Говарду известно. 

По пути мужчина в возрасте окидывает его взглядом, спешно переживая о том, не страшно ли юноше бродить здесь в одиночестве. Ответа на вопрос, однако, не следует.

Тишина пробирает до звона в ушах, лишь изредка вдалеке слышны собачьи вои, а собственные шуршащие шаги в голове уже не отзываются.

И снова это место, успевшее изрядно присытить. Говард бывает здесь чуть ли не каждый день. Место, где он до жути перепугался Подобного прошлой ночью. Сейчас они смотрят в глаза друг другу и Зорг искренне не понимает, чего добивается его клон, но тот в один миг просто растворяется, оставляя его наедине с собой. Херрманн тупит глаза на древесную кору еще с полминуты, пока не замечает Подобного, игриво выглядывающего на него из-за ствола и тут же скрываясь за ним.

Ну что за детские игры, думает Херрманн, отлавливая его взглядом.

И все в миг переменилось, когда он решил обойти то пресловутое дерево и пройтись чуть далее в чащу... В тот момент захотелось рвануть глубже в лес, не возвращаясь оттуда домой, всю оставшуюся вечность блуждая в неизвестности. Или вовсе проститься с миром, как и его подруга...

(3)

Труп некогда пропавшей Ивы Вайденбаум был найден через несколько недель после ее исчезновения. Тело ее изуродовано чьими-то руками множеством глубочайших порезов, в том числе поперек глотки. Частицы ДНК обнаружены везде, где только можно, в том числе в некоторых особо глубоких порезах, во вспоротой брюшной полости, прямой кишке и дыхательных путях. Даже в черепной коробке, глазные яблоки провалены глубоко внутрь. Девушка потеряла много крови. Тело уже начинало загнивать. Вот что за запах витает в атмосфере. 

А мысли разбредались кто куда: не может ли это всë быть лишь недоразумением? Оплошностью? Ночным кошмаром, наконец? Но папка, упавшая перед Говардом на стол для допроса, большими черными буквами гласившая «ДЕЛО №21. Ива Вайденбаум», наглым образом рушила последнюю надежду на хорошее. Могут же эти люди просто обознаться?..

Подозрения пали на Говарда изначально — и суда, и его друзей — всё-таки подозрительно часто тот наведывался к месту происшествия. Сам же он не стал объясняться перед кем бы то ни было, доказывать свою невинность — не его работа, не ему этим заниматься. И отпечатки пальцев, снятые с кожи и одежды пострадавшей, действительно не обвиняли Зорга, однако допросу суждено было состояться. Он не знал, что следует вещать, до сих пор не осознавал до конца, где находится. Да и в целом не хотел ничего больше понимать. Напряжение возросло, стены давят на черепную коробку, подгоняя пульсирующую кровь к вискам. Каждый вопрос, все сказанные слова в его адрес отторгались и теряли смысл. Голос следователя вороньими когтями копошится в извилинах — те когти на вид как грязные переносчики заразы, уродующие ткани. Хочется кричать — кричать нельзя. Говард лишь глубинно умоляет быстрее покончить со всем этим, но каратель не внимает тем мольбам. Время не спешило скоротечно пролететь, наоборот, тянулось непозволительно медленно, мучительно и неторопливо, словно всё это не закончится, пока он продолжает дышать. Благо домой он всё же отправился в тот день.

Зорг скучал по времени, когда мог произнести то имя вслух без кома в горле, чтоб не помутились глаза. Он скучал по этой девушке, на которой так искренне мечтал жениться и после состариться вдвоем. Он так и не сказал ей об этом вслух, да и не сказал бы никогда. Кишка тонка. 

Воспоминания о ней приносили физическую боль в груди, она доводила до тошноты, а голова лежит без сил, опустошенная совершенно, будто вакуум, ноги не стремились нести куда-то твердые кости, даже шевелиться лишний раз стало в тягость, не говоря о том, чтобы порезаться снова. Ирвуд старался помочь, чем мог: всё говорил с ним, расшевелить пытался. Йоханнес тоже не оставался без дела. Говард знает наверняка, что он никогда его бы не оставил. Он не мог вспомнить о друге ничего плохого, но самого себя при этом для него считал обузой, словно птенчик, выпавший из материнского гнезда, которого приходится обхаживать. Неудавшийся эксперимент — дело рук недопонятого гения.

- Расслабься. - говорил Йоханнес, ведя расческой по спутанным, запылившимся волосам. - Так совсем себя запустишь. Ты вон как исхудал уже! - Он манерно кивнул в сторону Зорга. 

Тот отвернулся. Йоханнес прижался к его спине и с особой нежностью обхватил за плечи, прижавшейся щекой пригревал кожу.

- Мы любим тебя. Я люблю тебя, Зорге.

Некоторое время они молчали, после Йоханнес отстранился и встал, опуская голову. Его дыхание дрогнуло.

Он взял Говарда за руку и заглянул в лицо, тот не осмелился глядеть ему в глаза. Пшеничные локоны Йоханнеса содрогались, как и светлые ресницы, он смотрел на друга из-под них, а глаза будто бы вот-вот прольют первые слезы.

От внутренней боли Зорг не чувствовал себя ни живым, ни мертвым, словно призрак, распростившийся с телом, или гниющее живьем больное тело. Хотелось, крича, рвать на голове волосы и пасть, колотить кулаками половицы, разбить костяшки в кровь. Но он был невозмутим, не давая высвободиться нагнетающим порывам. И все равно, что будет дальше, Говард и не думает о будущем без нее. Он до последнего надеялся на встречу и продолжение союза как ни в чем не бывало, но все обрушилось как по щелчку пальца.