chapter 8

Безумно раздражающая привычка — щелкать ручкой. Как и много прочих, Юнги терпеть не может придурков-невротиков, которые только и знают, как вымещать свое недоросшее ОКР на предмете канцелярии. Однако, сейчас он сам сидит в опустевшем и практически обесточенном офисе, ритмично нажимая на механизм авторучки.

Щелк.

Щелк-щелк-щелк-щелк-щел…

Это продолжается уже час. Гребаный час в тишине под эти щелчки.

Он сходит с ума или раздражительность просто атрофировалась за время работы в трещащем безнадегой офисе? Хотелось бы знать.

Вообще-то рабочее время уже давно подгребло к концу и все нормальные люди расползлись со скоростью перекусанных зомби по своим уютным домам, к семьям или пошли пропустить по рюмашке в соседнюю забегаловку.

Ключевое слово: нормальные.

Он думал, что все это пройдет. Что нежелание возвращаться домой, это лишь подростковые закидоны и максимализм растущего без одного родителя с одним родителем-неудачником подростка. Но оказывается, когда ты вырастаешь, заставить себя подняться с рабочего места становится все труднее.

Что его ждет в его захудалой халупе? Очередная марафонная ночь пива и сериалов? Кто же умрет в очередной серии Игры престолов? До смерти интересно. Может в этот раз он скреативит и будет смотреть американскую третьесортную комедию с юмором ниже пояса? Намджун всегда говорит, что он слишком критичен в оценке шедевров мировых масс-медиа, а Юнги отвечает, что эти фильмы просто дерьмо собачье.

Усталость от такой жизни наваливается сильнее чем усталость от ежедневной работы. Он просто опустошен и высосан, как спелый апельсин в стаканчик свежевыжатым соком для утренней тренировки фитнес-приверженца, жующего с перекошенным лицом сельдерей и ростки пшеницы.

Черт, а ведь в школьные годы у него почти лопалась черепная коробка от количества нереализованных амбиций. У него были тысяча и одно представление своего будущего и каждая дорожка вела его к рогу жизненного изобилия, включая почет, деньги и славу. Это казалось чем-то естественным, как дышать или чувствовать тепло от солнечных лучей на коже. Не сказать, что Юнги в принципе был тщеславным или бахвалился любой своей выходкой, но представлять ведь никто не запрещал, верно? А представлять себя достигшим чего-то хорошего, сформированным как человека, нашедшего свою нишу в обществе… черт возьми, это до сих пор звучит так дьявольски соблазнительно и прекрасно, что он готов предложить свою душу демону перекрестка, лишь бы хоть одна из его фантазий воплотилась в жизнь.

Но вот он здесь.

Щелкает ручкой, нюхает собственный пот от рубашки, впитавшей в себя целый офисный понедельник и пары выветрившегося одеколона, смотрит как беспорядочно вьется муха вокруг тусклой лампы и думает зачем он вообще живет.

Зачем он вообще все еще дышит ответит ему в конце концов кто-нибудь, а?

Разве бога придумали не для подобного дерьма?

— Мин Юнги-щи, вы еще не ушли? — и тут же добавляют более участливо. — Юнги-хен?

На удивление он даже не дергается, лишь немного поднимает голову над перегородкой и видит свежего, как пучок едреной только сорванной мяты Чимина. Парень накинул классического кроя пальто, вытянутую шапку и уже перекинул через плечо свой портфель, но все еще тормошил в руках какие-то бумажки.

— Еще нет.

— М-м, простите, если помешал, я просто заметил, что у вашего стола все еще горит свет, — темные глаза, мерцают янтарными проблесками вокруг глубины зрачков из-за практически нулевого освещения. Пак подходит неуверенной поступью к Юнги все еще не двигающемуся ни на миллиметр, но, о, хвала всем богам, переставшему насиловать свою ручку. Его фигура возвышается над Мином и закрывает добрую половину света. Мужчина смотрит на распечатанную фотку Скарлетт Йоханссон, приклеенную неровными кусками скотча к стаканчику для ручек и огрызков карандашей, над которой с монитора героически возвышаются братья Винчестеры, и чувствует очередной приступ дикого стыда.

— У вас все в порядке?

Юнги еле удается подавить в себе хохот.

Чимин должно быть выглядит сейчас чертовски озабоченным странным поведением старшего, но тактично молчит.

Этот ребенок не заслуживает плохого к себе отношения, пускай его и весело дразнить, думает Юнги. А если брать в расчет то, какой Пак участливый и милый в общении… Юнги всегда знал, что он немного подонок.

Юнги трет шею, едва касаясь ладонью линии роста волос, отворачивает стаканчик в другую сторону так, что фото Черной вдовы скрывается в тени его стола. Это еще что, раньше у него здесь висела чертова Бритни Спирс из того самого клипа. Он до сих пор не признает свою страсть к коротеньким юбочкам, а-ля японская анимешная школьница случайно падает с лестницы тебе на лицо, а через 12 серий по 25 минут вы женитесь и заводите 10 детишек и отполированную робота-собаку.

— Все хорошо, Чанмин. Тебе не о чем волноваться. Я просто утомился, составляя отчеты. Сейчас закончу и…

— Вы это специально делаете, да? — пыхтит неожиданно парень и стискивает ремешок портфеля, дергая его в сторону. Он так мило возмущается, что Юнги невольно чувствует себя еще большим гадом. Но внутренне улыбается как подросток, который дергает понравившуюся девчонку за косички, и та обращает на него внимание.

— Ты о чем?

— Ох, ладно, забудьте. Почему вы еще не ушли? Вас некому подвести?

Юнги хмурится, а затем ощетинивается, будто его прервали за чем-то важным, а не просто просиживанием штанов и очередной глубинной саморефлексией.

— Важнее почему ты, не зачисленный в штат сотрудник, все еще здесь, а не я.

Кадык Чимина дергается от нервного сухого глотка, и парень слегка покрывается румянцем на скулах. Юнги отрицает, что прослеживает это движение от начала и до конца. Стажер заводит свой портфель за спину и вытягивается в струнку нервно посмеиваясь и отнекиваясь как младшеклассник, которого застали за незаконными опытами в кабинете химии.

Юнги почти стонет. Нельзя же быть настолько катастрофически очевидным. Он решает игнорировать идиотское поведение тонсена и просто… спровадить его. Восхитительное решение на 12 баллов из 10. Именно поэтому Юнги повысили до начальника отдела.

— Тебе пора, — не тактично намекает Юнги.

Чимин выглядит озадаченным, но не обидевшимся, что было бы хорошей новостью если бы не:

— Я дождусь вас. Уже поздно, так что лучше не бродить в одиночку.

— Я не боюсь ходить по улицам. Я тебе кисейная барышня что ли какая?

— Вообще-то я боюсь.

— Так попроси забрать тебя кого-нибудь.

— У меня никого нет.

— Тогда вызови такси.

— Денег тоже нет.

Громкий стон моральной боли вырывается из горла Мина и он дрыгает ногами в попытке по-детски выразить свой протест.

Ну что за гребаный ребенок, который не способен сам добраться до дома?

Он зло следит за тем, как Чимин, кладет все бумажки на свой стол и садится на скрипучий компьютерный стул, отталкиваясь ногами и катясь с громким «ю-ху!». Он отъезжает назад в проход между офисными рядками и заливисто смеется.

Господи, что Юнги такого плохого сделал в жизни. Пнул одноглазого котенка? Написал этот ужасный слитый финал Игры престолов? Плюнул в прошлой жизни в кружку Матери Терезы? Что, блять?!

— Попробуйте, — воодушевленно говорит раскрасневшийся парень, заправляя выбившиеся из хвостика пряди за ухо. — Это весело!

Юнги не залипает, понятно?

Он смотрит на свои ноги под столом. Ай, к черту, почему нет? Мужчина слегка отъезжает назад и упирается стопами в плитку, не покрытую ковролином, руками сжимает край стола и со всей силой в своих хиленьких офисных конечностях толкается. Его стул отлетает к соседнему ряду и бьется пластиковыми подлокотниками о место Джинхо, с полок которого падают томики манги. Вот паршивец, Юнги так и знал, что это странно, что при нем того всегда не видно за перегородкой!

Рядом с ним тормозит счастливо прижимающий к груди портфель Пак и смеется.

— Видите? А теперь обратно, но с «ю-ху!». Так еще круче!

Ведомый чужими наставлениями, Юнги тут же выполняет: отталкивается и с воинственным «ю-ху!» летит обратно к своему столу.

— Черт, — падает грудью на стол Мин и смотрит, как мимо мчится на своем визгливом кресле Чимин, загибаясь от смеха, — и правда весело.

До него только сейчас доходит, что за нелепости он тут вытворяет. Пошел на поводу у ребенка, называется!

Мин с неимоверной яростью пихает в свой потрепанный рюкзак кое-какие бумажки со стола и личные вещи, разбросанные для рабочего феншуя и почти рвет свой пиджак, когда, натягивая рукава, не попадает в них с первого раза.

— Пошли, Пэк Минчи, — цедит он сквозь зубы и, не дожидаясь стажера, трусцой направляется к лифту.

— Я Чимин! Пак Чимин, запомните уже!

Парень выключает оставшиеся лампы и бежит за Юнги, пока тот щелкает в припадке кнопку закрытия дверей. Чимин все-таки успевает вбежать в лифт, почти придавленный раздвижными железными дверьми, но с неизменной счастливой улыбкой на губах. Какая жалость. Даже чертова техника против Юнги.

— Да хоть Иисус Христос, все равно бесишь, — бормочет под нос Юнги, пока его не слышат. Но галочку себе все же ставит.

Пак Чимин значит.