chapter 5

Есть в жизни определенные состояния, которые случаются время от времени.

Например, состояние искреннего и всепоглощающего счастья. Юнги такого не чувствовал никогда, да и приблизься он к нему — ни предпосылки, ни сам факт случившегося не поможет ему сказать с уверенностью, что это тот самый момент, когда люди говорят «я счастлив» и добавляют еще ушат матов, чтобы звучало более убедительно и экспрессивно. Возможно, он был близок к чему-то наподобие счастья в детстве. Но то было так давно, что ему трудно вспомнить какую-нибудь конкретику. Размытый образ матери, крепко держащей его за руку, мягкая шерстка его нового друга — мистера Медведя, гулкие биты сердца в груди от предвкушения и яркие крики детей рассекающих воздух на огромной железной лодке. Кажется, тот аттракцион назывался «Викинг» или «Летучий голландец»? Суть не в этом, а скорее в том, как Юнги радовался такой мелочи как поход в парк вместе с растившей его женщиной.

Мать выглядела как женщина, которая в случае чего не сможет поступиться своими принципами и желаниями ради важных людей. Так она и поступила. Выбрала себя.

Мать года, героическая мамаша, родитель-вредитель, какая-то женщина, матушка-хуятушка — как Юнги не коверкал, казалось бы почетное родительское звание, факт оставался фактом — стерва свалила и оставила на произвол судьбы мужа и ребенка. Самое худшее, что стереть ее улыбку из памяти, ту самую — нежную, материнскую — не получилось никакими силами даже спустя года.

Мин уже тогда, в не полные 10 понял, что ждет его впереди беспросветный пиздец, когда отец на велосипеде с тремя пакетами продуктов около подъезда врезался в домовладелицу и их поперли со съемной квартиры. Не за аварию, а за неуплату вообще-то, но мужчина все время жаловался, что хозяйка повела себя несправедливо. Сломанная рука, никакого жилья и голодный ребенок — все, что оставила Мину старшему после себя супруга, испарившись, как ебаный Чешир.

Катастрофа. То была катастрофа.

В 13 Юнги был вне себя от счастья по двум причинам: он мог найти дешевую подработку, и хвала всем, блять, богам что неуклюжий отец не угробил их двоих до этого возраста.

Так и повелось, что Юнги в свои подростковые годы уже приходилось перенимать пальму первенства в руководстве семейным, трещащим гнездом из двух холостых оболтусов.

Тетушка из Тэгу предлагала неоднократно взять на себя роль опекуна или хотя бы перевести неумелых мужчин к себе, но всегда натыкалась на однозначный отказ и горделивое «сами справимся».

А справлялись они, мягко говоря, хреново.

Она выглядела как женщина, что любит держать контроль и которой нужно куда-то деть свою заботу. А учитывая, что от нее ушел уже третий муж… Юнги научился определять людей довольно быстро.

Счастье, ха… да, это то, что большинство людей испытывают. Не Юнги.

Он не привык думать с присущим молодежи максимализмом, но когда собственная мать бросает на попечение отца, который о воспитании знает столько же, сколько об органической химии, в счастье верить трудно. Они как студенты учились по ходу и вместе друг с другом. Не идеально, но по крайней мере Юнги привык считать себя неплохим человеком. Все-таки отец хоть и был абсолютно ужасным семьянином, но вырастил его добропорядочным человеком, а не пьющей свиньей.

Отец выглядел ненадежным — ненадежным он и оказался.

Правда, с возрастом все устаканилось. Но опять же. Не для Юнги.

Мужик нашел себе хорошую разведенную аджумму, что готовила наивкуснейшее кимчи и жареный рис и зажил, как и подобается 50-летнему старикану. Юнги был рад, честно, вот только новая госпожа Мин терпеть его не может, да и он к ней так и не проникся ничем кроме отвращения из-за сладкого, едкого парфюма и наставлений по типу «жену тебе хорошую надо, из тебя самого ничего путного не выйдет». Так и живут на взаимном игнорировании уже 4 год. С отцом он созванивается, но не более — брутальные мужики же не распускают нюни, верно? Если дела в порядке, то и все остальное тоже.

А одиночество… это ж не опухоль, рассосется как-нибудь, Юнги уверен.

Он же просто еще один человек, грустный и злой офисный планктон, который любит перемывать косточки начальству и по вечерам залипать на сериальные марафоны по телевизору.

К чему вообще запариваться?

По факту взросления прилипает новое состояние — приторно-сахарное отчаяние. Липкое как нагретый карамельный сироп, отдирать от ладоней который становится невыполнимой миссией, а в довесок — мысли, что все безнадежно.

Есть цель — выжить, а там хоть ужом на сковородке, вертись-ебись как хочешь.

Истина не та, что написана умным древнегреческим мужиком на камне, а та, которой подчиняется течение жизни в настоящем.

Перебирая бумажки в офисе и покуривая в перерывах (лишаясь премии, ибо «Мистер Мин, опять вы нарушаете дисциплину») Юнги любую истину шлет нахер.