Двадцать

Ветер слегка потрепал его светлые волосы, перебирая тонкими пальцами растрёпанный хвост, и Каэдэхара слегка нахмурился, вспоминая, как перед посадкой на самолёт отец с понурым видом сунул эти самые листы в карман его серой толстовки. Ему хотелось выбросить их сразу же по прилёту, но совесть, как многотонный валун, застряла где-то в глубине его желудка, не позволив этого сделать.

Нащупав мятую поверхность клетчатой бумаги, юноша собирался ещё раз пробежаться по ней взглядом, как вдруг, сливаясь с шумом ветра и прерывая его разрозненные мысли, раздался резкий звонок телефона.

— Кадзуха? — хриплый голос дедушки донёсся из динамика, и Каэдэхара облегчённо выдохнул, безбожно радуясь, что ему удалось избежать очередной лекции отца. В ещё одном двухчасовом рассказе о важности контрацепции в подростковом возрасте он точно не нуждался.

— Здравствуй, рад тебя слышать, — ответил Кадзуха, оглядываясь по сторонам, чтобы перейти опустевшую улицу. — У меня только пара минут, прежде чем я зайду на территорию университета.

— Понял тебя, буду краток. Прежде всего хочу пожелать тебе продуктивной учёбы. Помни, что мы с бабушкой всегда поддержим тебя в любых, — старик нарочно выделил это слово, — твоих начинаниях. Как у тебя дела? Уже чувствуешь жажду покорения новых вершин науки?

— Я благодарен тебе за возможность побыть в Бристоле, дедушка, но у меня смешанные чувства. Немного расстроен, что не успел на посвящение в студенты и не знаю ни одного человека со своего факультета, кто мог бы мне помочь освоиться.

— Уверен, что завести новых знакомых тебе не составит труда.

Кадзуха уверен не был. Всю свою жизнь он провёл на домашнем обучении, посещая школу раз в месяц только для того, чтобы написать проверочные работы и сдать устные предметы. Поэтому оставалось только гадать, есть ли у него проблемы во взаимодействии со сверстниками или же всё обошлось.

— Как там отец? — спросил Каэдэхара после лёгкой заминки, готовясь к тому, что его худшие опасения подтвердятся.

— Он... не так уж плохо, честно. Я знаю, через что тебе пришлось пройти из-за его паранойи, но не пойми его намерения неправильно. Кагэхару просто устал терять близких ему людей. Сначала сестра, потом твоя ма...

Мужчина оборвал себя на полуслове, опасаясь, что забрёл на минное поле запретных тем. Кадзуха молчал, не подавая виду, что слова дедушки как-то на него повлияли. На самом деле тема матери давно перестала давить на его плечи тяжким грузом. Поначалу было сложно понять, почему однажды она просто исчезла из их жизней, но со временем ему стало проще это принять.

Тогда, наверное, больнее всего пришлось отцу, на которого легла обязанность сообщить шестилетнему ребёнку, что его мама больше не вернётся домой.

«Даже завтра?» — со слезами на глазах спросил мальчик, сидя перед отцом в мягком сером кресле.

«Даже завтра» — служило ему ответом.

Только несколько лет спустя Кадзуха вспомнил, что было множество предвестников преждевременного ухода мамы: она стала всё чаще отказываться от приготовленной мужем еды, пыталась скрыть кровь из носа за тоннами бумажных полотенец, принимала причудливые по форме и виду лекарства, от которых ей становилось только хуже.

Последнюю неделю её жизни Кадзуха помнил настолько отчётливо, будто ещё вчера сидел у изножья её кровати, читая какую-то детскую книжку с яркими картинками. Всё стало настолько плохо, что у неё уже не оставалось сил даже на то, чтобы банально подняться с кровати, поэтому мальчик каждый вечер приходил в её спальню, чтобы рассказать о том, как прошёл его день.

В один из таких вечеров лицо его матери казалось белее снега, и, не желая тревожить больную родительницу, тихий силуэт прокрался к выходу из комнаты, и деревянная дверь за ним глухо захлопнулась.

Это был последний раз, когда Кадзуха видел свою мать.

Полноценные объяснения он получил только в возрасте четырнадцати лет, когда Кагэхару счёл его достаточно взрослым, чтобы понять всю серьёзность ситуации. Со слов отца, у матери была острая форма лейкемии, которая появилась ещё до рождения Кадзухи. Точную причину врачи установить не смогли, но все они склонялись к её ослабленному иммунитету.

«Болезнь начала прогрессировать, когда тебе было пять, — сказал в тот день отец, — она была самой уверенной в себе женщиной, которую я когда-либо знал, и в то же время, наверное, и самой безответственной, — Кадзуха помнил ту горькую улыбку, застывшую на губах отца, когда тот произносил эти слова. — Коварство лейкемии заключается в отсутствии выраженных симптомов, но не заметить постоянную кровоточивость носа и дёсен, что было явным признаком проблем, было невозможно. Кадзуха, я честно не знаю, чем мама руководствовалась тогда, но о её болезни я узнал, когда любая медицина уже была бессильна. Её последним желанием было провести остаток времени с тобой, мой милый мусуко*».

— Я не держу зла на отца, — сухо отозвался Кадзуха, когда ответ от дедушки так и не последовал. — Но и его действий я оправдывать не стану. Не было особой нужды запирать меня дома всё детство, будто я редкий вид комнатного растения или его личная домашняя зверушка. Неужели все те бесчисленные анализы крови, что я сдавал чуть ли не каждый месяц, не убедили его в том, что я полностью здоров? В любом случае, сейчас говорить об этом нет смысла — бесполезно ворошить прошлое, которое мы уже давно похоронили живьём.

— Айсон**, я понимаю, что ты чувствуешь, но отнесись к этой ситуации с пониманием, ладно?

«Отнестись с пониманием? Серьёзно, дедушка? Так это теперь называется? Уж мог бы просто приказать мне и дальше молча терпеть» — вёл внутренний монолог Кадзуха, но вслух же выдал совершенно иное:

— Ладно.

«Споры не приведут к нужному результату».

У этих слов было отвратительное свойство транслироваться в его голове строгим голосом отца, уже давно въевшимся в подкорку.

— Вот и славно, — поощрительным тоном ответил ему голос из динамика. — Ещё созвонимся. Удачного тебе дня, студент!

Кадзуха отключился в тот же момент, когда дедушка замолчал, — не хотелось ни слушать, ни тем более отвечать. С первой минуты он знал, что Хисамити в любом случае будет на стороне отца. Каких бы сладких речей он не выдавал, слепо верить всем его словам — отчаянно гиблое дело.

Каэдэхара больше не десятилетний мальчик, он может отличить манипуляцию от бескорыстной помощи. Так нагло пользоваться его врождённой добротой и любовью к близким уже не получится. Он был уверен, что дедушка думал о том же, когда поддерживал его идею отправиться в Бристоль.

От такой скребущей за душу мысли парень непроизвольно начал злиться: в его жизни впервые произошло что-то по-настоящему стоящее, и это «что-то» оказалось очередной подделкой.

Он кротко поджал губы, сворачивая за угол. Настроение одной ногой летело в бездну, вторая же едва держалась на ребристой поверхности. Возможность отвлечь себя учёбой стала её единственной опорой.

*Сын (япон.)
**Любимый внук (япон.)