32 глава

Каролин стояла в переговорной комнате в убежище охотников на нечисть и нежить. Воздух здесь пах металлом и сухими травами — будто кто‑то пытался замаскировать напряжение, витавшее в помещении. Её пальцы дрожали от волнения, а в горле пересохло так, что сделать глоток казалось непосильной задачей.

«Спустя пять лет… Я нашла его. Своего брата…» — думала она, чувствуя, как сердце колотится где‑то у горла.

Массивная дверь из тёмного дерева скрипнула — протяжно, почти издевательски, — и внутрь бесшумно вошёл он.

Джейс. Её брат.
Она впервые посмотрела на него — и замерла. У него были янтарные глаза, как у оборотней (хотя он, к счастью или к сожалению, не оборотень), медные волосы, бледная кожа, будто он годами избегал солнца. На его лице не было никаких эмоций — ни удивления, ни радости, ни даже лёгкого любопытства. Они оба молчали, глядя друг на друга, изучая, словно два незнакомца, случайно столкнувшиеся в тёмном переулке.

— Значит, это ты, — наконец произнёс он, нарушив тишину так резко, будто разрезал её ножом. — Якобы моя сестра.
— Я и правда твоя сестра, Джейс, — сказала Кара, сложив руки на груди в защитной позе. — Я искала тебя… сразу, как только узнала о тебе.

— Зачем? — бросил парень, ухмыльнувшись так, будто услышал самую нелепую шутку в жизни.

— Как это «зачем»? — Кара чуть не фыркнула, но сдержалась. — Ты мой брат. Ты имеешь право знать, что у тебя есть семья. Что ты не один.

— У меня нет семьи, — отрезал он, и его голос прозвучал холодно, как сталь. — Моя семья — это Гермиона, Йен, Дафна и Деймон.

Кара прикусила губу, лихорадочно соображая, как убедить его в своей искренности. Он считал своей семьёй охотников на нежить — в принципе, это логично. Саму Кару он видит впервые, так что ожидать объятий и слёз радости было бы слишком наивно.
— Джейс…

— Как зовут её? Мою мать, — перебил он резко, не дав ей договорить.

— Её зовут Кристьенна. Она могущественная ведьма.

— Ведьма? — Джейс усмехнулся, и в этом звуке прозвучало что‑то горькое. — Значит, я борюсь с существами, как моя мать? Я сам и есть нечисть?

— Выходит так.

— А наш отец?
— У нас разные отцы. Твоего отца я не знаю. Но говорят, что он тоже маг, причём очень сильный. Его зовут Палади Моргенштерн.

Джейс замер так, будто его ударили невидимым кулаком. Его ноздри раздулись, а глаза сузились, словно он пытался разглядеть в этой информации какой‑то скрытый подвох.

— Палади… — прошептал он.

— Ты его знаешь?

— Нет. Но тоже слышал, — он посмотрел на сестру, изучая её так пристально, будто пытался найти в её чертах что‑то знакомое. «Карамельные глаза… волосы цвета тёмного шоколада. Бледная, худая… Мы совсем не похожи», — пронеслось у него в голове. — Как ты узнала обо мне?
К ним в комнату вошла Гермиона — брюнетка с серыми, бесцветными глазами, будто слепая. Она присела на диван рядом с чашкой кофе, наблюдая за ними с видом человека, который уже знает финал этой драмы, но всё равно смотрит ради удовольствия.

Кара хотела сказать, чтобы посторонних не было, но Джейс будто прочитал её мысли.

— Пусть остаётся. У меня от неё секретов нет, — бросил он небрежно.

Кара кинула взгляд на девушку — та довольно улыбнулась, явно наслаждаясь ситуацией.
— Пять лет назад наша мать готовилась к ритуалу, точнее, к пророчеству, — начала Кара, стараясь говорить ровно, несмотря на дрожь в голосе. — Оно гласило, что если соберутся пять наследников нечисти вместе, то произойдёт хаос. И в мире останутся только нечисть и нежить, а люди… умрут.

Джейс слушал её, не перебивая — впервые за весь разговор его лицо стало серьёзным, почти мрачным. Гермиона тоже замолчала, и даже её обычная насмешливая гримаса сменилась чем‑то похожим на сожаление.
— Кристьенна вместе с моим отцом, Ноэлем, похитили меня, чтобы принудить к ритуалу. И не только меня, — Кара сглотнула, вспоминая те дни. — Она собрала у каждого из нас кровь — у вампира, оборотня, сирены, наследника нечисти и у меня. Во мне текла одновременно кровь ведьмы и змеиного ведьмака, поэтому им не пришлось искать двух наследников. Ей удалось открыть какой‑то портал… В мир мёртвых. Она хотела отправить в мир мёртвых всех людей и оставить только нечисть. Но что‑то пошло не так. И из той крови появилось какое‑то существо, созданное из нашей крови. Мы заставили его закрыть портал. Ритуал должен был быть во время красной луны. Кристьенна говорила, что красная луна бывает один раз в шестьдесят лет. Тогда, когда она держала меня в темнице, она и рассказала мне о тебе. Что бросила тебя на пороге  у приюта сестёр Тихого Милосердия. Я пошла к ним и разузнала о тебе.

Джейс молчал, переваривая информацию. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов где‑то вдалеке.

— Ирония судьбы, — наконец усмехнулся он, и в этой усмешке было больше горечи, чем сарказма. — Значит, я истребляю нечисть, а моя мать — людей…
— Джейс, мне жаль, — тихо сказала Кара. — Но знай, что я искренне хотела найти тебя, чтобы ты был частью нашей семьи.

Она коснулась его ладони, пытаясь передать через это прикосновение всю свою искренность.

— Повторю: у меня нет семьи, — сказал он, убрав её ладонь со своей. — Я всегда был один.

— Всё‑таки подумай над моими словами, — сказала Кара, стараясь не выдать, как сильно её задело его равнодушие. В горле встал ком, но она лишь выпрямилась, вскинула подбородок и, бросив последний взгляд на брата, вышла, оставив его с Гермионой.

Джейс упёрся поясницей в стол, стоял боком к Гермионе, уставившись в окно, за которым клубился серый туман — такой же холодный и безжизненный, как настроение в комнате. Он сжимал пальцами переносицу, словно пытался выдавить из головы всё только что услышанное. Они оба молчали — тишина давила, будто свинцовая плита.

Гермиона медленно, грациозно, словно кошка, поднялась с дивана и подошла к нему. Положила ладонь на его плечо — мягко, успокаивающе.
— Ты как? — тихо спросила она.

— Нормально, — буркнул он, не глядя в её глаза, будто там, в глубине серых радужек, мог увидеть отражение собственных сомнений.

— Не думай об этой девчонке, — посоветовала Гермиона, чуть сжимая плечо. — Может, она говорит неправду?

— К сожалению, она говорит правду, Гермиона. Искренне, — Джейс усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Вот в чём самая ирония.
Гермиона поддерживала друга в непростой момент — гладила его по плечу, молча предлагая своё присутствие как опору. Он резко повернулся к ней, взгляд — тёмный, напряжённый, — на мгновение задержался на её лице. А потом, будто сорвавшись с цепи, Джейс притянул её к себе и прижался губами к её губам — порывисто, почти отчаянно, словно этот поцелуй мог заглушить бурю в душе.

Гермиона охотно прильнула к нему, ответила на поцелуй — её руки скользнули по его спине, притягивая ближе, будто она хотела впечатать его в себя, защитить от всего мира. Пальцы слегка дрожали — то ли от волнения, то ли от той же внутренней бури, что терзала и его.
Джейс провёл ладонями вдоль её рук, ощущая, как под тканью платья бегут мурашки. Он взял её за бёдра и мягко, но уверенно усадил на письменный стол, сдвинув в сторону стопку старых карт и потрёпанный дневник охотника. Поцелуи стали глубже, настойчивее — он зарылся пальцами в её волосы, освобождая их от заколки, и тёмные пряди водопадом упали на плечи.

Гермиона на мгновение отстранилась, глядя ему в глаза — в них больше не было привычной насмешки, только искренняя забота и что‑то ещё, невысказанное, но ощутимое, как электрический разряд в воздухе. Её пальцы скользнули вдоль его скулы, осторожно, почти невесомо, и она снова притянула его к себе, шепча едва слышно:

— Всё будет хорошо… Я с тобой.
Джейс замер на секунду, впитывая эти слова, а затем снова накрыл её губы своими — уже не так порывисто, но с новой, тихой решимостью. В этот миг весь мир сузился до них двоих: до сбившегося дыхания, до прикосновения кожи к коже, до ощущения, что, возможно, он не так уж и одинок.

                       ***

Фигура в чёрном капюшоне, словно сгусток самой тьмы, склонялась над ребёнком — маленькой девочкой. Та выглядела ужасающе болезненно: под глазами — огромные, глубокие чёрные круги, будто выжженные на бледном лице; кожа приобрела землистый, почти серый оттенок, а губы посинели. Спутанные волосы липли к влажному лбу, прилипая к коже, пропитанной липким потом.

Холодная, болезненно бледная рука с длинными, заострёнными ногтями фигуры медленно, почти нежно, легла на лоб девочки. Пальцы на мгновение замерли, ощупывая жар, а затем скользнули вниз, оставив на коже едва заметный ледяной след.
— Очень сильная температура, — глухо прозвучал голос из‑под капюшона, низкий и скрипучий, будто камень тёрся о камень. — До завтра точно не протянет.
— Ох, бедное дитя… — протянула фигура, и в голосе зазвучали мерзкие, сладострастные нотки. — Тебе осталось жить… о-о-очень недолго, — добавила она, и в темноте капюшона сверкнула ухмылка.

Ребёнок, услышав этот леденящий душу голос, с огромным трудом отлепила мутные от болезни глаза и сфокусировала взгляд на фигуре. Лицо существа расплывалось в полумраке, скрытое тенью капюшона.

— Кто вы?.. — с осипшим, прерывистым хрипом выдавила девочка, её голос был едва слышен, как шелест сухих листьев.
— Я твоё спасение… и твоя… — фигура внезапно оскалилась, капюшон чуть откинулся, и в тусклом свете блеснули два острых, заострённых клыка, белых, как осколки кости. — Смерть!

Резким, почти неуловимым движением фигура впилась клыками в нежную шею девочки. Та издала короткий, слабый писк — у неё не было сил даже вскрикнуть, не то что сопротивляться.

Вампирша закатила глаза от наслаждения. Кровь была свежей, совсем детской, и такой горячей от температуры… Она текла по горлу, наполняя холодное, мёртвое нутро долгожданным теплом, пробуждая давно забытые ощущения. Вампирша шумно втянула воздух, наслаждаясь ароматом страха и жизни, уходящей из тела.
Она пустила яд из своих клыков — густой, чёрный, словно смола. Он проник в главную вену девочки, и кровь, пульсируя слабыми толчками, понесла отраву к сердцу. Скоро оно остановится — и начнётся обращение в вампира.
Наконец вампирша отстранилась от тела ребёнка, с явным удовольствием слизала языком остатки тёплой крови с губ и клыков, смакуя каждый миг.

— Ах… Прекрасно, — выдохнула она, и её голос зазвучал мягче, почти ласково.

Она погладила девочку по щеке — прикосновение было ледяным, но странным образом успокаивающим.

— Скоро ты обратишься, — прошептала вампирша, и в её тоне прозвучала странная, собственническая нежность. — И будешь моей.
Она стояла над телом ребёнка, вслушиваясь в слабое, прерывистое дыхание девочки, ожидая первых признаков обращения. Воздух в лазарете был пропитан запахом крови, ладана и сырости старых каменных стен.

За спиной послышался резкий, властный голос монашки:

— Вы кто? И что делаете в лазарете приюта?! — требовательно прозвучал голос, эхом отразившись от холодных стен.

Фигура медленно, с нарочитой неторопливостью повернулась к ней. Капюшон чуть сдвинулся, приоткрывая бледное, почти прозрачное лицо с алыми, горящими в полумраке глазами.
— Ничего плохого я не делаю, лишь помогаю детям, — сказала она, и в голосе зазвучала насмешка, едва скрытая под маской учтивости.

— Вы явно не лекарь. Как вы прошли мимо стражников? — требовательно допросила главная монахиня, её голос дрожал от гнева и тревоги.

Фигура лишь не спеша, с безмятежным спокойствием сказала:

— Очень просто. Они дрыхли как спящая красавица, — усмехнулась она, и в уголках рта мелькнули острые клыки.

Главная монахиня сложила тонкие губы в полоску ещё тоньше, её руки невольно сжались в кулаки. В глазах вспыхнул огонь праведного негодования.
— Уходите, — твёрдо сказала она фигуре, стараясь придать голосу непререкаемую властность.

— Нет. Я не уйду, пока не сделаю то, зачем пришла, — спокойно, почти равнодушно ответила вампирша, не отрывая взгляда от бледного лица девочки.

Монашка выкатила глаза от её наглости. Обычно её, самую грозную монахиню, все боялись — из‑за того, что она порола детей приюта за малейшую провинность. Но сейчас перед ней стояло нечто, выходящее за пределы её власти.

— Пошла вон! Сейчас же! — завопила монахиня, её голос сорвался на визг.
Фигура не обращала внимания на старуху — лишь глядела на девочку, ожидая, когда та проснётся вампиром. В воздухе повисло напряжение, словно перед грозой.

Монахиня размашистыми шагами подошла к фигуре и резким, решительным движением сбросила с неё капюшон. Из‑под капюшона показались огненные рыжие волосы, рассыпавшиеся по плечам, словно языки пламени.

Вампирша оскалилась, и её алые глаза вспыхнули зловещим огнём, отражая тусклый свет одинокой свечи. Она смотрела на монахиню с холодной насмешкой, словно на надоедливое насекомое.

Монахиня посмотрела на неё будто на саму смерть — хотя так оно и было. Её лицо побледнело, губы задрожали.
— Упырь! — выдохнула она хрипло, отступая на шаг.

— Меня называли и похуже, — усмехнулась вампирша, её голос звучал почти весело.

— На священной земле? Как ты… — начала монахиня, но не успела договорить.

— Скажу секрет, — перебила её вампирша, склоняясь ближе. — Я наполовину человек, — сказала она, усмехнувшись, и внезапно, с молниеносной скоростью, пустила в ход клыки. Она впилась ими в шею старухи — но не чтобы обратить, а ради удовольствия и пищи. Обращала она обычно юных и красивых.

Обескровленное тело монахини беззвучно упало на холодный каменный пол, глухо ударившись. В помещении повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов где‑то вдалеке.
А девочка в это время проснулась. Её глаза теперь сверкали алым, как угли в печи, а кожа стала болезненно белой, почти синей, с лёгким перламутровым отливом. Волосы, прежде спутанные и тусклые, стали густыми, блестящими, словно шёлк, и отливали серебром в свете свечи.

Девочка с удивлением привстала в постели, её движения были непривычно плавными и точными.

— Я… Я больше не чувствую боли… И температуры нет! — удивлённо прошептала она, глядя на свои руки. Она коснулась лба — прикосновение было лёгким, почти невесомым. — Это… это невероятно.
— Да, — кивнула вампирша, подходя к койке девочки и склоняясь над ней. — Теперь ты больше никогда не почувствуешь боли. Таковы преимущества вампиров.

Та с изумлением посмотрела на неё, в её новых глазах читалось смесь страха, любопытства и зарождающегося восхищения.

— Кто ты? — тихо спросила девочка, её голос уже звучал иначе — чище, звонче.

— Я та, кто спас тебе жизнь, — ответила вампирша с лёгкой улыбкой. — До утра ты бы не протянула, если бы не я.

— Спасибо… Чем я могу оплатить тебе? — спросила девочка, в её взгляде появилась искренняя благодарность.
— Ох, милая, — вампирша наклонилась ближе, её голос стал бархатным и вкрадчивым. — Лучшая плата для меня — это верность и преданность.
— Как тебя зовут? — тихо спросила девочка, её новый голос звучал непривычно звонко и чисто, будто хрустальный колокольчик в ночной тишине.

Вампирша ухмыльнулась — широко, почти радостно, и из‑под тонких губ показались острые, белоснежные клыки, блеснувшие в свете дрожащей свечи. В её алых глазах вспыхнули озорные искры, словно она услышала что‑то невероятно забавное.
— Меня зовут Виктория, — произнесла она, растягивая гласные, будто пробуя собственное имя на вкус. — Но для тебя, моя новая подопечная, я могу быть и наставницей, и покровительницей… если, конечно, ты будешь послушна.

Девочка слегка вздрогнула, но не от страха — от странного, нового ощущения силы, бурлящей в жилах. Она подняла взгляд на Викторию, и в её собственных алых глазах мелькнуло что‑то неуловимое: смесь восхищения, любопытства и зарождающейся решимости.
— Виктория… — повторила девочка, пробуя имя на вкус. Оно звучало величественно, властно, как шёпот ветра в заброшенном замке. — А как меня теперь зовут? Разве я всё ещё… та же?

Вампирша тихо рассмеялась — звук получился низким, бархатистым, почти музыкальным. Она протянула бледную руку и легко, почти невесомо, коснулась подбородка девочки.

— Ты всё ещё та же… но уже другая, — мягко сказала она. — Ты можешь оставить старое имя или выбрать новое — как пожелаешь. Но помни: с этого момента твоя жизнь принадлежит ночи. И мне.
Девочка на мгновение замерла, впитывая эти слова. Затем медленно кивнула, её пальцы невольно сжались в кулаки — но не от слабости, а от непривычной мощи, пульсирующей в каждой клеточке тела.

— Я выбираю остаться собой, — твёрдо сказала она. — Но я буду верна тебе, Виктория. Пока ты держишь своё слово.

Вампирша на секунду замерла, затем её улыбка стала шире — не угрожающей, а почти одобрительной.

— О, я всегда держу своё слово, — прошептала она. — А теперь вставай. Ночь только начинается, и у нас многому предстоит научиться.
Она протянула руку, и девочка, помедлив лишь мгновение, вложила в неё свою ладонь — холодную, но уже не безжизненную, а полную новой, тёмной энергии.

Убежище вампирши Виктории являлось большим замком в готическом стиле — тёмным и сырым, словно высеченным из самой ночи. Высокие стрельчатые окна, покрытые паутиной трещин, едва пропускали тусклый свет; острые шпили пронзали низкое, свинцовое небо, а каменные стены, увитые чёрным плющом, хранили вековую тишину.
Под замком, глубоко в недрах земли, располагался склеп для сна вампиров — огромный зал с низкими сводами, где царил вечный холод и мрак. Вдоль стен выстроились гробы из тёмного дуба, украшенные резьбой с изображением летучих мышей и лунных символов. Между ними возвышались древние алтари из чёрного камня, покрытые таинственными рунами, мерцающими слабым фиолетовым светом. Здесь, в этом священном для вампиров месте, спали юные вампирёныши — их дыхание было едва уловимо, а лица, бледные и безупречные, казались высеченными из мрамора.
Виктория построила свой мини‑городок, заселив в нём вампиров, которых она сама же и обратила. Каждый из них когда‑то был на грани смерти — больной, измученный, обречённый, — но она даровала им новую жизнь. Они стали её семьёй, её армией, её творением.

Местность для городка она выбрала похожую на свою родину — на Клыкастое царство. Туманное, мёртвое место, где нет растительности, лишь голые скалы и чёрные камни, покрытые инеем. Редко здесь бывает солнце — его заменяют бледные лучи луны и холодный свет звёзд. Туман стелется по земле, словно живое существо, обвивая стволы искривлённых, давно засохших деревьев. Воздух неподвижен, лишён запахов жизни, но наполнен тишиной, которая кажется осязаемой. Идеальное место для жизни вампиров — здесь они чувствовали себя как дома.
Здание служило Виктории убежищем и школой для её подопечных. В верхних залах замка располагались учебные комнаты, где юные вампиры постигали тайны своего нового существования: учились контролировать жажду, развивать сверхъестественные способности, читать древние свитки с заклинаниями и преданиями их рода.

Академия была полна юных вампиров — в основном детей, которых Виктория спасла от смерти. Они бродили по коридорам с бесшумной грацией, их глаза сверкали алым в полумраке, а шаги не издавали ни звука. Кто‑то из них ещё помнил свою человеческую жизнь — обрывки воспоминаний о родителях, играх, тепле солнца. Другие же, обращённые в совсем раннем возрасте, знали только ночь, туман и наставления Виктории.
В главном зале, под сводами, украшенными резными изображениями лун и летучих мышей, Виктория часто собирала своих подопечных. Факелы с холодным голубоватым пламенем отбрасывали причудливые тени на каменные стены, а воздух был пропитан запахом ладана и древней магии.

Её голос, низкий и мелодичный, разносился под сводами замка, внушая уважение и преданность:

— Вы больше не слабые создания дня, — говорила она, и каждое слово звучало как заклинание. — Вы — дети ночи. Ваша сила — в вашей воле, ваша власть — в вашей тайне. Но одной воли мало: нам нужна армия, способная бросить вызов миру света!
Юные вампиры слушали, затаив дыхание. Они стояли ровными рядами — кто‑то ещё сохранял детские черты, кто‑то уже вытянулся, обретая вампирскую стать. В их глазах загорался не страх, а жажда действия, вампирская решимость.

Рядом с Викторией стоял её подручный — вампир‑юноша, обращённый ею же, по имени Валентин. Высокий и худощавый, с каштановыми волосами, и алыми глазами, в которых мерцал ум и расчётливость. Он шагнул вперёд, когда Виктория сделала паузу, и зал мгновенно затих.
— Настало время действовать, — произнёс Валентин ровным, спокойным голосом, который, однако, достигал каждого уголка зала. — Наша сила растёт, но её недостаточно. Мы должны расширить наши ряды. Каждый из вас отправится в окрестные деревни — ищите тех, кто слаб, болен, отвергнут людьми. Тех, кому нечего терять.

По залу пробежал возбуждённый шёпот. Юные вампиры переглядывались, в их глазах загорался азарт.

Виктория подняла руку, призывая к тишине, и продолжила:

— Не берите всех подряд, — предостерегла она. — Выбирайте тщательно. Нам нужны не просто новые вампиры — нам нужны верные воины.
Ищите тех, в ком горит огонь сопротивления, тех, кто готов отринуть старую жизнь ради новой силы.

Валентин кивнул и добавил:

— Ваша задача — не только обратить, но и обучить. Покажите им преимущества нашей жизни: вечную молодость, силу, свободу от человеческих слабостей. Расскажите, что они больше не будут голодать, мёрзнуть, бояться. Что ночь станет их домом, а мы — семьёй.

Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся.
— Каждая деревня — это потенциальный источник новых сил. Начните с ближайших поселений у Туманных земель. Действуйте парами: один обращает, другой обучает основам выживания. И помните: осторожность прежде всего. Если люди заподозрят неладное, они поднимут тревогу, и тогда нам придётся сражаться раньше, чем мы будем готовы.

Виктория улыбнулась — холодно и победно.

— Да, — подтвердила она. — Пусть слухи о нас расползаются медленно, как туман. Люди должны бояться, но не знать наверняка. Чем больше неопределённости — тем сильнее страх. А страх делает их уязвимыми.
Она подняла руку, и в её пальцах сверкнул древний амулет с чёрным камнем.

— Тот, кто приведёт больше всего новообращённых за лунный цикл, получит право выбрать себе личные покои в восточной башне. А его ученики получат доступ к свиткам с древними заклинаниями крови.

Зал взорвался возбуждёнными возгласами. Юные вампиры уже мысленно делили будущие трофеи, планировали свои походы.

Валентин слегка улыбнулся, довольный реакцией, и тихо сказал Виктории:

— Они готовы. Жажда власти пробудилась в них.

— Именно так и рождается настоящая армия, — ответила Виктория, её алые глаза сверкнули в полумраке. — Не из страха, а из желания стать сильнее. Пусть идут. Ночь принадлежит нам.
Юные вампиры начали расходиться, оживлённо обсуждая планы. Кто‑то уже мысленно выбирал первую жертву, кто‑то продумывал, как лучше подать идею обращения. В их сердцах разгорался огонь амбиций — и замок, ещё недавно казавшийся тихим убежищем, теперь наполнялся энергией грядущих перемен.

Убежище Виктории постепенно превращалось в школу для вампиров — мрачное, но величественное здание с высокими стрельчатыми окнами и резными чугунными перилами на лестницах. В полутёмных залах, освещённых лишь мерцанием свечей в старинных канделябрах, юных вампирёнышей учили превращаться в летучих мышей — сначала неуклюже, с хлопаньем крыльев и неловкими падениями, потом всё более плавно и уверенно.

В классах с готическими сводами преподавали историю вампиров — древние легенды, битвы с охотниками, великие династии и их падение. Ученикам каждый день давали чеснок — крошечные дольки, горькие и едкие, — чтобы вампиры к нему адаптировались. «В случае если вас поймают охотники и будут пытать чесноком, — строго напоминал наставник, — вы должны выдержать и не выдать тайны убежища».

По ночам их выпускали за пределы города Виктории. В темноте, под покровом туч, юные вампиры охотились — сначала на животных, потом, набравшись смелости, на людей. Ученики постарше, уже освоившие искусство обращения, находили тех, кто был на смертном одре, и даровали им новую жизнь — вечную, но полную жажды.

Ученик Виктории, Валентин, склонился над ребёнком, которого выкинули на улицу. Бедную девочку родные оставили умирать в старом сарае, пропахшем свиньями — её отец был свинопасом, и запах хлева въелся в деревянные стены, смешиваясь с запахом болезни и отчаяния.

«Ну и свинарник, — фыркнул Валентин, брезгливо поморщившись. — Как так можно со своим ребёнком?» Про себя он всё же добавил: «Хотя чего ещё ждать от этих деревенщин…» Но сердце его, давно холодное, на миг сжалось от боли.

Он на уровне инстинкта почуял, что девочка ещё жива: её сердце билось — слабо, неровно, но билось. А значит, её можно обратить.

Валентин осторожно взял её на руки, прижал к себе, стараясь согреть, хотя это было невозможно. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием девочки и отдалённым хрюканьем свиней. Юноша оскалился — клыки блеснули в тусклом свете луны, пробивающемся сквозь щели в стене. Он вонзил их в шею ребёнка. Яд из его клыков — густой, чёрный, как смола, — проник в кровь девочки, меняя её сущность.

Валентин оторвался от девочки, провёл ладонью по её спутанным волосам.

— Ну вот и всё, — хрипло произнёс он, стараясь говорить жёстко, но голос невольно смягчился. — Скоро не будешь чувствовать боль. Терпи, мелочь. Всё будет нормально.

Он подхватил её на руки и направился к выходу из сарая. Ветер зашумел в кронах деревьев, словно шепча благословение, а где‑то вдали заухала сова — будто отмечая начало новой жизни.

В убежище, за тяжёлыми дубовыми дверями, кипела жизнь. Юные вампиры делились впечатлениями от первой охоты.

— Фу, кровь оборотней ужасна! — скривилась одна девочка, передёрнув плечами. — Она слишком горячая, я язык обожгла, ой-ой! — она прижала ладонь ко рту, вспоминая неприятный опыт.

— Ты была на территории оборотней? — нахмурившись, спросил Валентин. Его алые глаза сверкнули в полутьме, а голос прозвучал строго.

— Да, — кивнула вампирша. — Я пряталась в лесу и напала на мелкого оборотня. Там ужасно много народу, эти псы очень много плодятся…

— Больше заняться‑то им нечем, — подхватила другая вампирша, засмеявшись. Ей было лет пятнадцать, и она явно наслаждалась возможностью показать свою смелость. Её смех, звонкий и чуть насмешливый, разнёсся по залу, а остальные ученики подхватили его, разбавляя мрачную атмосферу убежища нотками юношеского задора.

Девочка медленно открыла глаза и огляделась. Она лежала на узкой кровати в помещении с каменными стенами — лазарете убежища. Воздух здесь был прохладный, с лёгким металлическим привкусом, а свет давали лишь несколько тусклых масляных ламп, отбрасывающих дрожащие тени на стены.

Лихорадки больше не было — тело больше не жгло, не трясло. Напротив, оно стало ужасно холодным, почти ледяным.

У края её кровати сидел юноша — Валентин. Его каштановые волосы слегка растрепались, а алые глаза смотрели с непривычной для вампира мягкостью, которую он тут же попытался скрыть за привычной маской грубости.

— Очнулась? Ну, как себя чувствуешь? — поинтересовался он, слегка наклонившись вперёд.

Девочке показалось, что это её ангел‑хранитель, спасший ей жизнь. В полумраке убежища Валентин выглядел дьявольски красивым: черты лица чёткие, словно высеченные из мрамора, кожа бледная, почти прозрачная, а в глазах мерцал странный, завораживающий огонь.

«Я не чувствую боли…» — мысленно подумала она, и эта мысль поразила её.

С удивлением она поднялась, опершись на локти, и посмотрела на свои руки. Они были бледными, почти синеватыми, с проступающими голубыми венами. Девочка поднесла ладонь к груди — и не услышала привычного стука сердца. Кровь больше не циркулировала, но это не вызывало дискомфорта, скорее, наоборот — появилось ощущение странной, невесомой лёгкости.

— Хорошо… — тихо ответила она, всё ещё разглядывая свои пальцы, которые теперь казались ей чужими. — А кто вы?

Валентин слегка усмехнулся — не насмешливо, а почти по‑доброму, но тут же одёрнул себя и ответил нарочито резко:

— Меня зовут Валентин, — произнёс он чуть жёстче, чем хотел. — И теперь ты в безопасности. Ты больше не будешь страдать. Только не вздумай реветь или ныть — у нас тут не приют для плакс. Поняла?

Он протянул руку, и девочка, поколебавшись мгновение, вложила в неё свою ледяную ладонь. В этот момент она ещё не до конца понимала, что её жизнь изменилась навсегда.

Валентин, глядя на неё, подумал: «Бедняжка… Теперь ты одна из нас. Но я постараюсь, чтобы тебе было не так плохо». Но вслух он лишь буркнул:

— Вставай, хватит валяться. Пойдём, покажу, где тут у нас столовая. И да, не пугайся, если кто‑то будет скалить клыки — это они так улыбаются.