1 глава

Просторная гостиная комната, поражавшая своим величием, утопала в оттенках зелёного — от глубокого малахита до нежного мха. Всё здесь было выдержано в этой гамме, вплоть до небольших половых тряпок, небрежно брошенных у входа, и тяжёлых бархатных штор изумрудного цвета, которые, казалось, хранили в себе тайны многих поколений. Они свисали с массивных карнизов тяжёлыми складками, почти не пропуская свет, но всё же позволяя ему пробиваться тонкими полосками, рисуя на паркетном полу причудливые узоры.
Мебель, самая дорогая и мягкая, словно приглашала утонуть в её объятиях: диваны с высокими спинками, обитые бархатом, кресла с резными деревянными ножками, покрытые узорчатыми пледами. На стенах, обшитых тёмными дубовыми панелями, висели картины и портреты членов семьи — строгие лица в золочёных рамах, застывшие в вечности, с глазами, будто следящими за каждым движением в комнате. Серебряные канделябры, инкрустированные мелкими драгоценными камнями, отбрасывали блики на полированные поверхности, а в углу, у камина с вычурной лепниной, стояло старинное кресло‑качалка из тёмного дерева, покрытое патиной времени. Его слегка покачивали порывы сквозняка, создавая иллюзию чьего‑то незримого присутствия.
С самого утра хозяева особняка хлопотали и готовились к приезду нового члена семьи — неожиданного, почти мистического гостя, чьё появление нарушило размеренный ритм их жизни. В воздухе витало напряжение, смешанное с любопытством. Кухарки суетились на просторной кухне, пропахшей специями и древесным дымом: они приготовили не один десяток праздничных блюд для предстоящего «семейного» ужина в трапезном зале, куда обычно хозяева редко заглядывали — разве что по особо торжественным дням, когда дом наполнялся гостями и звуками музыки.
Верная, преданная и главная служанка дома, Вилма, с лицом, изборождённым годами службы, распахнула тяжёлые занавеси, впуская в помещение робкие лучи утреннего солнца. Они скользнули по полированным поверхностям, заиграли на хрустале канделябров. Вилма, не теряя времени, нарвала пионов, роз и лилий из сада во внутреннем дворике — цветы, ещё покрытые капельками росы, источали тонкий, чуть терпкий аромат. Она поставила их в высокую хрустальную вазу, переливающуюся всеми оттенками радуги в солнечных лучах, и водрузила в центр длинного дубового стола, чьи резные ножки напоминали когтистые лапы мифических существ.
Девушка‑подросток с длинными волосами цвета тёмного шоколада крутилась перед высоким зеркалом в резной раме, любуясь собой. Её движения были порывистыми, полными юношеской энергии. Она примеряла то одно украшение из своей шкатулки, инкрустированной перламутром, то другое — серьги с аметистами, кольцо с топазом, тонкую цепочку с подвеской. Наконец её выбор остановился на жемчужном ожерелье — подарке дедушки, чьи бусины мягко мерцали, отражая свет. Она была одета, как всегда, в своё любимое платье тёмно‑синего цвета, глубокий оттенок которого идеально подходил к её карамельным миндалевидным глазам, оттеняя их необычную глубину.
Кара улыбнулась своему отражению, поправила прядь волос и, подхватив подол платья, поскакала в гостиную, напевая по дороге весёлую песенку, слова которой забывались так же быстро, как и появлялись. Из кухни доносились соблазнительные запахи: аромат нарезанной свежей зелени, смешивающийся с запахом топлёного масла, дразнящий дух жареной утки, приправленной травами, и ещё дюжина других, заставляющих желудок сжиматься от предвкушения. Она с трудом сглотнула образовавшиеся слюни, в животе начало урчать — голод давал о себе знать с каждым шагом.
В гостиной она обнаружила незнакомого ей человека. Он стоял боком к ней, сосредоточенно глядя в окно, отодвинув край занавеси двумя длинными бледными пальцами. На вид ему можно было дать лет восемнадцать‑двадцать, не больше. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света, пробивающегося сквозь тучи.
Кара на мгновение замерла, поражённая. В их доме редко можно было встретить гостей, особенно молодых парней — разве что зрелых домохозяек, подруг её матери, живущих по соседству, чьи визиты сопровождались бесконечными разговорами и чашками чая с пирожными.

Парень, заметив её присутствие, обернулся к ней. Теперь она могла увидеть его полностью. Он был одет в тёмный костюм, идеально сидящий на стройной фигуре, в тон его смоляным, почти чернильным волосам, аккуратно уложенным, но с одной непослушной прядью, спадающей на лоб. Но больше всего её внимание привлёк цвет глаз.
Они были разными: один — чёрный, глубокий, напоминающий опасную бездну, в которую можно упасть и не выбраться; второй — голубой, ледяной, словно замёрзшее горное озеро, отражающее холодное небо. Выраженные острые скулы, об которых, казалось, можно было порезаться, придавали его лицу хищное, почти пугающее выражение. Длинная прядь тёмных волос упала ему на лоб, и он небрежно смахнул её назад, движением, в котором читалась привычная небрежность.
Девушка стояла так минуту, разглядывая его, впитывая каждую деталь. После пришла в себя, чувствуя, как волнение сдавливает грудь.

— Кхм… Кто вы? И что здесь делаете? — прочистила горло она, спросила его, нервно комкая край тёмно‑синего платья, чувствуя, как кончики пальцев слегка дрожат.

Он не ответил, только посмотрел равнодушно, безразлично, словно она была не более чем частью интерьера. Проигнорировав её, снова повернулся к окну, снова что‑то изучая на улице — возможно, одинокую ворону, сидящую на ветке, или игру теней на мостовой. От его взгляда по её смуглой коже прошлась волна мурашек, заставляя волоски на руках встать дыбом.
— Может, ответите? — сказала она, стараясь придать голосу невозмутимый, спокойный тон, хотя внутри неё бушевало пламя, готовое в любой момент вырваться наружу. Незнакомец раздражал её, но она стойко держалась, чтобы не нагрубить, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони.

— Не вижу в этом необходимости, скоро ты сама всё узнаешь, — наконец‑то он ответил сухим, почти металлическим тоном, не оборачиваясь.

Кара уже собиралась нагрубить ему, — но ей помешали. В гостиную вошли мама, дедушка и её маленькая пятилетняя сестра Эмили.
Взрослая женщина с тёмными волосами, уложенными в сложную причёску, и темно зелёными глазами, в которых всегда читалась теплота, улыбнулась, увидев их вместе, но улыбка показалась Каре натянутой, словно маска, скрывающая что‑то большее.
— О! Вы уже успели познакомиться. Замечательно… — её голос звучал чуть слишком радостно, неестественно.

— Мама, о чём ты? — она недоумённо спросила, переводя взгляд с матери на незнакомца и обратно.

Зеленоглазый старик, с седыми висками и лицом, испещрённым морщинами мудрости, изумлённо глядел на юношу. В его глазах читалась целая гамма чувств: радость от встречи, глубокая, затаённая горечь и что‑то ещё, неуловимое, словно тень прошлого.
— Самуэль… — он прошептал имя парня, и его глаза слегка наполнились слезами, которые он тут же сморгнул, пытаясь сохранить достоинство.

— Здравствуй… отец, — юноша поздоровался, по‑прежнему сухим тоном, но его голос дрогнул на последнем слове, выдавая скрытые эмоции. В ледяных глазах промелькнула хорошо скрываемая печаль, быстро сменившаяся привычной маской безразличия.

Кара была удивлена ещё больше, мысли путались в голове, словно птицы в клетке. «Отец? Подождите, это ведь не может быть… Как такое возможно? Почему никто не говорил? Что происходит?»
Мелиса подтолкнула обеих дочерей к новоявленному брату, коснувшись их плеч лёгкими, почти невесомыми движениями. Её пальцы слегка дрожали, было видно, как она нервничает, несмотря на внешнюю невозмутимость.

— Кара, Эмили, это ваш дядя. Самуэль — мой брат, — её слова повисли в воздухе, тяжёлые и непривычные.
Кара с ужасом взглянула на юношу, который был всего на два или три года старше её. «Дядя? Но я совсем по‑другому представляла себе дядю… Я думала, он взрослее, добрее, с сединой в волосах и тёплой улыбкой. Выходит, он поздний ребёнок дедушки? Неужели мне придётся делить дом с этим незнакомым типом? Эта идея казалась мне не очень славной, почти невыносимой…»

Малышка Эмили, с косичками, торчащими в разные стороны, и в платье в мелкий цветочек, подошла к нему, взглянула снизу вверх своими большими зелёными глазками, доставшимися ей от дедули. В них светилось чистое, незамутнённое любопытство.
— Ты мой дядя? — её голос прозвучал звонко и наивно, разрушая напряжённую атмосферу.

Кара ожидала, что он заговорит с ней таким же равнодушным тоном, как с ней, но он присел перед ней на корточки. Заглянул в глаза, и его взгляд слегка смягчился, словно лёд начал таять под тёплым солнцем. Он коснулся к её плечу лёгким, почти невесомым движением, словно боялся спугнуть хрупкое доверие.

— Да, малыш, я твой дядя, — его голос, прежде холодный и отстранённый, приобрёл бархатные нотки, тёплые, как солнечный луч в хмурый день.
Эмили широко улыбнулась, обнажив свои широкие передние молочные зубки, и, не раздумывая ни секунды, накинулась на него с объятиями, крепко обхватив руками за шею. Парень сначала замер, явно удивлённый таким порывом детской непосредственности, но затем его губы тронула едва заметная улыбка — настоящая, без привычной колючей ухмылки. Он осторожно обнял девочку в ответ, на мгновение закрыв глаза, будто впитывая это простое, искреннее проявление любви.
Кара глядела на эту сцену с изумлением, приоткрыв рот и сдвинув брови на переносице. В груди что‑то ёкнуло — то ли зависть, то ли неожиданное понимание, что этот загадочный юноша не так холоден, как кажется.

Мелиса и Робин наблюдали за происходящим с умилением и нежностью. В глазах дедушки блестели слёзы, которые он поспешно смахнул, кашлянув в кулак. Его рука слегка дрожала, когда он положил её на плечо Самуэля.

— Добро пожаловать домой, сын, — тихо произнёс он, и в этих словах было столько невысказанного, столько боли и радости одновременно, что даже Кара почувствовала, как к горлу подступает ком.
Юноша слегка кивнул в ответ, его взгляд на мгновение потеплел, но тут же снова стал настороженным. Он погладил малышку по шелковистым, мягким, чуть прохладным русым волосам, и Эмили смущённо засмеялась, очарованная взглядом его разноцветных глаз — чёрного, глубокого, как бездна, и голубого, чистого, как горное озеро.

Мелиса подтолкнула Кару, указав глазами на юношу. Девушка недовольно фыркнула, явно не желая взаимодействовать с незнакомцем, хоть и родным дядей. Она сделала шаг вперёд, с трудом заставляя себя улыбнуться.
— Добро пожаловать в семью… дядя, — она сделала особый акцент на последнем слове, как и он ранее, пытаясь показать, что не собирается поддаваться его влиянию. Это вызвало у юноши лишь короткую ухмылку — совсем не добрую, но и не злую, скорее… изучающую.

— Спасибо… племянница, — его глаза сузились, прищурились, одарив её колючим взором, в котором читался вызов. — Я слышал, у меня есть ещё племянник.

— Да. Гаспар, ему восемнадцать, он сейчас воюет на Востоке, — ответила Мелиса, тяжело вздохнув. Её карие глаза опустились вниз, скрывая глубокую грусть и волнение за сына. Будто прогоняя тяжёлые мысли, она заставила себя улыбнуться и указала в сторону трапезной залы. — Пойдёмте лучше за стол. Еда остывает, а Вилма так старалась.
Длинный дубовый стол, накрытый белоснежной скатертью с вышитыми по краям гербами рода, манил своим изобилием. В центре возвышалась огромная тарелка с уткой, прожаренной до золотистой корочки, от которой шёл аппетитный аромат пряностей. Рядом стоял суп‑пюре с лесными грибами и орехами, источающий тонкий землистый аромат, восточный плов с бараниной, рассыпчатый и пахнущий специями, разнообразные салаты, украшенные зеленью, сочная рыба в сливочном соусе, от которой поднимался лёгкий пар.
На десерт были представлены: пахлава в медовом сиропе, посыпанная миндалём и блестевшая янтарными каплями, нежные молочные десерты в фарфоровых креманках, запечённые яблоки с ореховой начинкой внутри, источающие тёплый, уютный аромат корицы. Из напитков — ягодный чай с нотками мяты и горький кофе, привезённый из Востока, с тонким ароматом специй.
По правилам особняка за стол первым должен был сесть глава дома, старшина. Робин, помедлив, занял своё место во главе стола, его седые волосы отливали серебром в свете канделябров. Остальные расселись вокруг, соблюдая негласную иерархию. Кара, вопреки привычке, не стала нарушать порядок — возможно, из‑за напряжённой атмосферы, а может, из‑за пристального взгляда Самуэля, который, казалось, следил за каждым её движением.
Ужин проходил не так, как себе представляла Мелиса. В гробовой, неловкой тишине, нарушаемой лишь звоном приборов и редкими фразами. Казалось, что даже на поминках и то было бы веселее. Кара заметила, что новоиспечённый родственник почти ничего не ел — блюдо перед ним оставалось нетронутым, уже остывшим. Он глядел в пустоту, выглядел отрешённым от мира, словно находился где‑то далеко, в своих мыслях.

— Дядя, а сколько тебе лет? — вдруг подала звонкий голос малышка Эмили, нарушая гнетущую тишину. Её глаза сверкали любопытством, а щёки раскраснелись от предвкушения ответа.

Самуэль будто очнулся от её голоса, моргнул и перевёл взгляд на девочку. На его губах появилась едва заметная улыбка.
— Двадцать один, малыш, — ответил он бархатным голосом, который теперь звучал мягче, теплее.

— Ого! — Эмили сделала задумчиво‑сосредоточенное личико, начала что‑то считать на пухлых маленьких пальчиках, иногда запутываясь и начиная заново. — Получается, тебе было шестнадцать лет, когда я родилась?

— Да, малыш, — он засмеялся низким, глубоким смехом, который удивил даже Кару. В нём не было прежней холодности — только искренняя радость. Щёки девочки покрылись румянцем, она хихикнула и спрятала лицо в ладошках.

Юноше уже начинала нравиться эта милое дитя с большими зелёными глазками и непосредственностью, способной растопить даже самый толстый лёд.
Мелиса тоже вклинилась в разговор, начав задавать обычные светские вопросы: о дороге, о погоде, о том, где Самуэль провёл последние годы. Кара незаметно закатила глаза. Она и не старалась сближаться с парнем, лишь наслаждалась вкусным ужином, накладывая себе в тарелку ещё весеннего салата с хрустящими листьями и кусочками сыра.

В какой‑то момент девушка и юноша потянулись за солью одновременно, соприкоснувшись пальцами. Кара вздрогнула от ощущения его ледяной кожи — такой холодной, будто он только что держал руки в снегу. Самуэль, заметив её реакцию, слегка приподнял бровь, но ничего не сказал. Вместо этого он джентльменски придвинул маленькую бутылочку с солью ей.
— Спасибо… — она еле слышно пробормотала, чувствуя, как щёки заливает румянец.

Мелиса легонько ударила её ногой под столом, кидая косые взгляды на брата, что означали: «Поговори с ним, не будь такой колючей». Кара запротестовала, покачав головой и едва заметно помотав ею в знак несогласия.

— Самуэль, дорогой, — вмешалась Мелиса, стараясь придать голосу непринуждённости, — тут Кара тебя кое о чём хотела спросить…

Кара бросила в мать сердитый взгляд, полный смеси удивления и мольбы: «Не надо, мама!»

— Да? И о чём же? — спросил юноша, с прищуренными глазами и приклеенной к лицу ухмылкой, в которой читалось: «Я знаю, что это не твоя идея».
— Ну… — она посмотрела на мать, отчаянно ища спасения, но та лишь ободряюще кивнула.

— Она хотела спросить, не прочь ли ты завтра сходить с ней и с Эмили на осеннюю ежегодную ярмарку, — выпалила Мелиса, не давая Каре времени придумать что‑то другое.

Кара замерла, её пальцы вцепились в край платья. «Ярмарка? С ним? Серьёзно?» Она бросила в мать умоляющий взгляд, но та и не смотрела на неё, делая вид, что поправляет салфетку.
Самуэль наблюдал за этой сценой с ухмылкой. Он сам не был в восторге от своей новой семьи и отчасти понимал старшую племянницу. Он мог отказаться, но уж слишком заманчивой ему показалась идея немного позлить Кару — увидеть, как она будет пытаться сохранять лицо, находясь рядом с ним.

— Конечно. Я с удовольствием, — произнёс он с нарочитой вежливостью, от которой у Кары заскрипели зубы.

— Чёрт… — она тихо выругалась себе под нос, сжимая вилку так, что костяшки побелели.

Мелиса посмотрела на дочь с снисходительной улыбкой.

— Уж прости, она у нас стеснительная…

Кара была поражена таким заявлением.
«Стеснительная? Я? Да я готова его придушить!» — пронеслось у неё в голове, но вслух она лишь сжала губы и бросила на Самуэля испепеляющий взгляд. Тот, заметив это, едва заметно подмигнул ей — и в этом жесте было столько скрытого вызова, что Кара поняла: завтрашний день обещает быть… интересным.

                        ***

Мелиса распорядилась, чтобы Вилма на первое время приготовила для Самуэля гостевые покои, пока она что‑нибудь не придумает по поводу его комнаты. Вилма, старая служанка с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок, и морщинистыми, но ловкими руками, застелила постель свежим бельём с вышивкой и тщательно вытерла пыль в комнате — смахнула её с антикварного комода, с рамы старинного зеркала.
Юноша стоял, опираясь об косяк, и молча наблюдал, как служанка делает своё дело. Его взгляд скользил по обстановке: тяжёлые шторы, массивная мебель из тёмного дуба, портрет какого‑то дальнего предка на стене — всё казалось чужим, отстранённым.
От скуки он не спеша прогуливался по длинному коридору, выстланному мягким ковром с витиеватым узором. Стены украшали старинные гравюры и подсвечники с потухшими свечами. В воздухе витал запах полированной древесины и лаванды, которой Вилма перекладывала бельё.

«Зачем я вообще сюда приехал…» — говорил ему внутренний обиженный мальчик, голос которого звучал почти как в детстве. Но тут второй, взрослый голос ответил: «Так хотела мама. Она хотела, чтобы ты был со своей родной по праву семьёй. Это было её последнее желание».
Он остановился, сжав кулаки, и глубоко вдохнул. В груди что‑то защемило — воспоминание о матери, её улыбке, последнем разговоре…

Самуэль заметил, что дверь соседней комнаты была слегка приоткрыта. Сквозь щель пробивалась полоска тёплого света.

«Это комната… как её там… Кары», — подумал он.
Кара любовалась собой в зеркале — большом, в раме из чёрного дерева с золотыми вставками. Сначала она перебирала наряды, развешанные на плечиках у шкафа, примеряла разные украшения: золотые серьги с жемчугом, серебряное кольцо с аметистом, тонкую цепочку с подвеской.
После отложила их и просто любовалась своим отражением. Трогала длинные тёмные волосы, провела рукой по плечам, чуть коснулась только сформировавшейся груди.

«Раньше мальчишки обзывали меня мальчиком, — думала она. — Из‑за того, что я была плоской, без щедрых изгибов, как у моей подруги Натали. А теперь… теперь я уже не та».
Юноша смотрел на неё с ехидной ухмылкой, опираясь об косяк и сложив руки на груди. Девушка не замечала его — была полностью погружена в свои мысли. Самуэль и сам не заметил, как затаил дыхание, глядя на этот, казалось, сокровенный момент девушки.

Он отметил, как красиво солнечные лучи, пробившиеся сквозь окно, осветили комнату, падая на её волосы и делая их рыжими в отдельных прядях. Как мягко легли тени на скулы, как блеснули её карамельные глаза, когда она чуть повернула голову.

Кара чуть сдвинула зеркало, меняя угол обзора, и вдруг заметила юношу. Её накрыло смущение — будто застали за чем‑то постыдным, — и досада.
Юноша посмотрел на неё и отозвался с лёгкой насмешкой:

— Любуешься собой? Неудивительно — зеркало ведь не врёт.

— Что ты здесь забыл?! — сказала она, посмотрев на него через зеркало. Её голос прозвучал резче, чем она хотела.

— Как грубо… Вообще‑то я у себя дома. Или ты уже успела переписать особняк на своё имя? — он приподнял бровь, явно наслаждаясь её замешательством.

— Вообще‑то, когда ты заходишь в чужую комнату, ты должен постучать! — с сарказмом бросила она.

— Но я ведь не зашёл, — спокойно ответил он. — Или у тебя порог — это какая‑то священная граница, которую нельзя пересекать без молитвы?
Кара на мгновение замолчала. Он действительно не переступал порога — просто стоял, опираясь на косяк. Она почувствовала, как щёки начинают гореть, и сжала край платья.

— Но ты стоял и подглядывал за мной. Это невоспитанность, — сказала она.

Юноша фыркнул:

— Подглядывать — это когда прячешься за шторой и дышишь в щёлку. А я просто оценил пейзаж. Не впечатлён, кстати.

— Что? — её голос дрогнул от возмущения. — Ты… ты…

Парень подошёл к девушке и наклонился. Кара глядела на него снизу вверх — в этот момент он действительно казался ей великаном, огромным и подавляющим.
— Малышка, я видел и получше, поверь. Меня не удивить твоим детским телом, — он ухмыльнулся, но в его глазах мелькнуло что‑то ещё — не то раздражение, не то вызов.

Кара сжала пальцы так, что ногти впились в ладони.

«Малышка?! Он назвал меня ребёнком?!»

— Тогда чего ты стоял и смотрел на «малышку»? Может, зрение подводит? Или просто никогда не видел ничего красивее? — она вскинула подбородок, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя.

Самуэль на миг замолчал, а затем хищно ухмыльнулся — так, что Каре на мгновение стало страшно.

— Не обольщайся. Мне просто скучно. А ты, оказывается, забавная, когда злишься, — произнёс он ровным тоном.
Его взгляд скользнул по ней напоследок — так, что девушке на миг показалось, будто она стоит перед ним совершенно голая, в самом уязвимом виде. Затем он развернулся и вышел из её комнаты, бесшумно закрыв за собой дверь.

Кара осталась стоять у зеркала, тяжело дыша. Её сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Она сжала кулаки, пытаясь унять дрожь в пальцах, и тихо прошептала:

— Ненавижу его…

                     ***

На следующий день Эмили, Кара и Самуэль отправились на ежегодную фестивальную ярмарку. Утро выдалось удивительно приятным: прохладный осенний воздух бодрил, но солнце, яркое и щедрое, согревало своими лучами, пробиваясь сквозь лёгкие перистые облака. Небо раскинулось над головой бескрайним куполом лазури, а лёгкий ветерок доносил ароматы осени — запах опавших листьев, спелых яблок и чего‑то неуловимо сладкого.
Ярмарка раскинулась на широком лугу за особняком, превратив его в пёстрое, шумное царство праздника. Ряды яблонь, усыпанных румяными плодами, тянулись вдоль дорожек, образуя естественные арки. Под деревьями стояли прилавки, ломившиеся от угощений: яблочные пироги с золотистой корочкой, шарлотки, источающие тёплый аромат корицы, яблочное варенье в стеклянных банках, блестевшее, как янтарь, карамельные яблоки на палочках — красные, зелёные, покрытые глазурью всех оттенков радуги.
Детишки весело бегали босиком по мягкой траве, смеясь и толкаясь, пачкая друг друга липкой карамелью. Кто‑то пытался поймать яблоко ртом в традиционной игре у большого чана с водой, другие крутились возле лотка с сахарной ватой, похожей на пушистые облака. Воздух звенел от смеха, разговоров, звуков шарманки и перестука деревянных игрушек.
Кара, облачённая в тонкую тёмно‑синюю мантию с капюшоном, слегка дрожала от прохлады, хотя старалась этого не показывать. Ткань мягко струилась вокруг неё, подчёркивая стройный силуэт, а капюшон отбрасывал лёгкую тень на лицо, скрывая выражение глаз. Её тёмные волосы, собранные в свободную косу, слегка развевались на ветру. Самуэль, идущий рядом, заметил её дрожь — едва уловимое подрагивание плеч, сжатые губы.

— Холодно? — спокойно спросил он, без тени злобы или насмешки в голосе.

— Нет, — подобно его сухому тону, она коротко ответила, глядя прямо перед собой.

Хотя это была неправда. Пальцы слегка замёрзли, а по спине время от времени пробегал колючий холодок.
Они подошли к небольшой сцене, где разыгрывалась пьеса о двух влюблённых. Актёры в ярких костюмах и причудливом гриме изображали страстные признания, клятвы верности. Но по ходу сюжета возлюбленная юноши трагически погибала — от болезни, предательства или роковой случайности, Кара не успела уловить деталей. Она смотрела на игру актёров, но краем глаза заметила, как Самуэль замер.
Во время сцены смерти девушки Кара увидела, что её дядя затаил дыхание. Его разные глаза — один чёрный, глубокий, как бездна, другой голубой, ледяной, как горное озеро — заблестели, будто он сдерживал слёзы. Он с трудом глотнул — кадык дёрнулся, выдавая внутреннее напряжение. Бледные пальцы незаметно коснулись груди, словно что‑то ощупывая, проверяя, на месте ли. В этом жесте было столько невысказанной боли, что Кара невольно затаила дыхание.

Эмили, не замечая этой молчаливой драмы, побежала играть с соседскими детьми — они затеяли какую‑то весёлую игру с лентами и колокольчиками. Возможно, она сделала так специально, по негласному приказу мамы, чтобы Кара с Самуэлем остались вдвоём, получили шанс сблизиться.
Они медленно, молча прогуливались по рядам яблонь. Кара собирала красные лепестки опавших цветов, разбросанные по земле, аккуратно складывая их в ладонь. Она собиралась использовать их как закладки для книг — пусть засохнут, сохранив память об этом дне. Ветер играл её косой, поднимая отдельные пряди волос, а мантия слегка развевалась, как парус.

— Я видела, как ты плакал, — негромко подметила она, не глядя на него, рассматривая лепестки в своей руке.

Он недоумённо взглянул на неё, нахмурив чёрные брови, словно не понимая, о чём речь.

— Ну… точнее, твои глаза были на мокром месте. Ты расстроился из‑за мамы? — уточнила она, чувствуя, как сердце забилось чуть быстрее.
Он собирался ответить, но передумал. Лишь сухо бросил:

— Это не твоё дело.

Кара обиженно поджала губы, пожалев, что вообще начала этот разговор. Она поежилась от холодного осеннего ветра, покрывшись гусиной кожей. Мантия не спасала от пронизывающего сквозняка, который пробирался под ткань.

Юноша остановился и вдруг обнял её со спины.

— Что ты… — она удивилась этому, пытаясь отстраниться, но юноша не позволил ей это сделать, лишь сильнее прижав к себе дрожащее тело.

— Успокойся, я лишь хочу тебя согреть, — раздражённо зашипел он, но в его голосе не было злости, только какая‑то усталая забота.

Он растирал через ткань её плечи, согревал теплом своего тела. Хотя его кожа оставалась ледяной, почти неестественно холодной, от него исходило странное ощущение защищённости. Его ноздрей коснулся запах её волос — лёгкий, свежий, напоминающий весну: запах свежескошенной травы, влажного леса после дождя и спелых ягод, собранных на опушке.

Они стояли так две минуты. Кара почувствовала, как дрожь постепенно уходит, уступая место непривычному покою. Самуэль с удивлением обнаружил, что не хочет отпускать девушку, а наоборот — ему хочется стоять так ещё и ещё, вслушиваясь в её дыхание, ощущая тепло её тела рядом.

Но в его голове всплыл образ жизнерадостной, хрупкой золотоволосой девушки — её улыбка, смех, взгляд, полный жизни. Воспоминание ударило, как пощёчина. Ему вдруг стало противно и мерзко от себя, от этой ситуации, от Кары, которая невольно напомнила ему о том, что он пытался забыть.

— Нам нужно идти домой, — сказал он, резко отпустив её из своих объятий. Его голос снова стал холодным, отстранённым.

— Да, — она согласилась с ним, опустив глаза и сжимая в ладони собранные лепестки. Они казались такими хрупкими, почти прозрачными, как и этот момент понимания, который только что был между ними.

Они молча направились к выходу с ярмарки, мимо прилавков, смеха детей и ароматов выпечки. Эмили, увидев их, бросилась навстречу, размахивая карамельным яблоком и что‑то радостно рассказывая. Но Кара и Самуэль шли рядом, каждый погружённый в свои мысли, а между ними висело что‑то неуловимое — то ли недосказанность, то ли начало чего‑то нового.

— Так говоришь, к тебе родственник приехал? — сказал юноша лет четырнадцати, с вздёрнутым кончиком носа, как у Буратино, и кудрявыми русыми волосами, отливающими золотом в лучах солнца. Его зелёные глаза искрились любопытством, а худощавая долговязая фигура слегка покачивалась в такт шагам.

Кара скривила лицо, вспомнив «родственника». Лучший друг шагал рядом вдоль озера по деревянному мосту из брёвен — старые доски слегка поскрипывали под их ногами. Кара шла и пинала камни, один за другим, слушая, как они с плеском падают в воду.
— Терпеть не могу его… — произнесла девушка в очередной раз, пнув камень посильнее. Он полетел в озеро, вызвав шум и суету среди лягушек, которые тут же принялись прыгать в разные стороны, возмущённо квакая.

— Уже? Он же только приехал, — сказал мальчишка с искренним удивлением, приподняв брови.

— Он невыносим, всё время дерзит, грубит… Ни одного доброго слова от него не услышишь. Зачем он вообще приехал к нам?! — сказала девушка, присев на край моста и опустив ноги в прохладную зелёную воду озера. Лёгкая рябь коснулась её ступней, и она невольно вздохнула, чувствуя, как напряжение немного отпускает.
Питер сделал то же самое: опустился рядом с девушкой, опустил одну ногу в воду, а на вторую опёрся рукой, слегка наклонившись вперёд.

— Сегодня ты не приедешь на выступление? — сказал парень с надеждой, глядя на подругу пристальнее, чем принято друзьям детства. В его взгляде мелькнуло что‑то большее — едва уловимое волнение, которое он пытался скрыть за улыбкой.

— Наверное, нет… Если мама или дедушка начнут что‑то подозревать, то мне крышка, — сказала Кара с грустным вздохом, разглядывая круги на воде.

— Почему? Что плохого в пении? — спросил мальчик, вскинув густыми бровями и слегка наклонив голову.
— В пении, может, и нет… Но вот если моя семья узнает, что я — анонимная певичка в грязных тавернах, где выпивают мужчины, а официантки уединяются с клиентами на втором этаже в приватных комнатах… Они будут не особо рады. Вернее, совсем не будут, — тихо призналась девушка, опустив глаза.

— Зачем тогда это тебе? Неужели тебе нравится, когда эти пьяницы пялятся на тебя? — усмехнулся Питер, но в его голосе не было осуждения — лишь искреннее недоумение.

Кара нарочито надула губы и сложила руки на груди, посмотрев на друга якобы с обидой.

— Какой ты невыносимый!
— Зато ты меня любишь! — сказал Питер, глядя на девушку с явной симпатией, которую он уже не пытался скрывать. Но Кара, погружённая в свои мысли, не замечала этого.

Питер и Кара дружили с самого детства — чуть ли не с пелёнок, и не помнили, как вообще впервые познакомились. Каре казалось, что он всегда был рядом: в играх, в шалостях, в тайных разговорах под звёздами. Питер жил по соседству в старом доме с покосившимся крыльцом, его родители умерли, когда он был ещё малышом, и его растила только старая бабушка Гретта.

Кара помнила, как бабушка Питера всегда угощала её вкусными свежеиспечёнными булочками с корицей и изюмом — такими тёплыми, что они обжигали пальцы, но от этого были ещё вкуснее.
— И что ты собираешься делать с… дядей? — снова вернулся к теме Питер, водя ногой по воде и создавая мелкие волны.

— Не знаю. Но мне не нравится, что он живёт с нами. Я думала, он… старше, мудрее. А он почти мой ровесник! — Кара всплеснула руками, будто это было самым большим разочарованием.

Питер удивился:

— Ровесник?

— Ну почти. Ему двадцать один.

— Не обращай внимания, просто… игнорируй его, — посоветовал Питер, пожав плечами. — Представь, что его нет.

— Легко говорить, не в твоём доме живёт незнакомец, — фыркнула Кара, зачерпнув ладонью воду и брызнув в сторону.
— Скажи, что у тебя есть… ну, скажем, возлюбленный, который может его наказать, если не отстанет, — предложил Питер, поблескивая зелёными глазами. Его щёки слегка порозовели, а голос стал чуть тише.

— Возлюбленный? А он у меня есть? — с иронией спросила девушка, приподняв бровь.

— Нет, но… можешь сказать, что есть. Я помогу, подыграю. Буду твоим возлюбленным… на время, — выпалил Питер, стараясь выглядеть уверенно, хотя пальцы его слегка дрогнули.

Кара на мгновение замерла, потом рассмеялась — коротко, но искренне.

— Нет, спасибо, — сказала она, улыбнувшись. — Наверное, ты прав. Просто буду игнорировать его. И всё.
Она снова опустила ногу в воду, наблюдая, как солнечные блики играют на поверхности. Питер молча сел рядом, и на мгновение между ними повисла уютная тишина — такая, какая бывает только между настоящими друзьями.

                 Самуэль

Эта Кара лезет куда не стоит. Глупая избалованная девчонка.

Здесь всё так чуждо мне. Особняк с его вековыми традициями, скрипучими дубовыми половицами, служанками в чепцах и передниках, трапезами по звону колокола. Ладно… Поживу тут немного и свалю. Куда‑нибудь подальше, туда, где нет этих каменных стен и вечных правил.

— Дядя? — услышал я голос малышки Эмили.

Она стояла, прижавшись к двери моей гостевой комнаты, — крошечная фигурка в розовом платьице с оборками. Её светло‑русые волосы, мягкие и пушистые, свободно струились по плечам и спине, слегка завиваясь на концах, будто их только что растрепал озорной ветерок. В полумраке коридора они отливали тёплым медовым оттенком, а несколько непослушных прядей падали на лоб, почти закрывая большие зелёные глаза. Эти глаза смотрели на меня с робкой надеждой, а пухлые губки дрогнули в неуверенной улыбке.

Я подошёл к ней и опустился на корточки, стараясь смягчить выражение лица.

— Да?

— Ты можешь почитать мне сказку? — прошептала она, теребя край платья. Её пальчики, маленькие и нежные, нервно перебирали ткань с вышитыми маргаритками.

Моё сердце сжалось от нежности к этому единственному невинному существу, к которому я не чувствовал ненависти. В ней не было ни фальши, ни скрытых мотивов — только чистое, искреннее доверие.
— Конечно, малыш, — я взял её за маленькую пухлую ладошку. Её ручка была тёплой и мягкой, а крошечные пальчики доверчиво обхватили мой палец. — Идём.

Мы пошли к ней в комнату. По пути Эмили то и дело поднимала на меня взгляд, словно проверяя, не передумал ли я. Её босые ножки бесшумно ступали по толстому ковру с витиеватым узором, а подол платья чуть шуршал при каждом шаге.

Я уложил девочку в её кровать, укрыл одеялом с вышитыми узорами — оно было слегка потрёпанное по краям, явно любимое и многократно чиненное — и погладил по мягким волосам. Они оказались удивительно шелковистыми под моими пальцами, почти невесомыми.

— Какую тебе почитать? — спросил я.
Эмили чуть поднялась и вытащила книжку в синей обёртке из прикроватной тумбы. Обложка была слегка помята, уголки загнуты — видно, что книгу читали много раз.

— Эту, — она протянула мне потрёпанную книгу, явно любимую и многократно прочитанную. — Её мне дал дедушка. Говорит, там про фей и русалок!
Её зелёные круглые глазки были полны восторга и предвкушения приключений, а щёки порозовели от волнения.
— Ну ладно, — я открыл первую страницу.

На обложке большими буквами было написано: «Нетландия. Русалки и всегда молодые мальчики». Под заголовком красовался рисунок: остров, окружённый бурными волнами, с силуэтами фей на ветвях деревьев и русалкой, выглядывающей из воды.
— Точно эту? — уточнил я.
— Да! — она закивала так энергично, что прядь волос упала ей на лицо. Эмили смешно фыркнула, сдула её и снова заулыбалась. — Я люблю её больше всех!

Я усмехнулся про себя — впервые за долгое время искренне, без привычной маски равнодушия.

— Итак, слушай… — начал я мягким голосом, не спеша. — Давным‑давно был остров по имени Нетландия, или Неверленд. Там жила одинокая тень, которой было очень одиноко. И потому она забирала одиноких детей из их домов…
Я читал медленно, вдумчиво, стараясь передать голосом все оттенки истории: таинственность, грусть, надежду. Малышка изумлённо наблюдала за мной, приоткрыв рот, её глаза блестели в свете ночника — маленького фарфорового ангела с горящей внутри свечой. В книге были рисунки, видимо, сделанные от руки — неуклюжие, но трогательные: русалки с длинными хвостами, феи с крылышками, мальчики с мечами. Каждый раз, переворачивая страницу, я слышал тихий вздох Эмили — она впитывала каждую деталь.
Постепенно дыхание Эмили стало ровным, веки отяжелели. Она пыталась бороться со сном, но усталость взяла своё. Я заметил, что малышка спит, когда её голова слегка склонилась набок, а пухлая ручка сползла с одеяла, оставив на ткани след от липких пальчиков — видимо, недавно она ела варенье.

Я отложил книгу, на мгновение замер, глядя на это безмятежное личико. Ресницы отбрасывали тонкие тени на розовые щёки, губы чуть приоткрылись, а волосы разметались по подушке, образуя золотистый ореол. Что‑то внутри меня дрогнуло — что‑то давно забытое, тёплое, почти забытое. Осторожно, почти невесомо, я поцеловал её в волосы.
— Спи, малыш, — прошептал я. — Сладких снов.

Тихо, стараясь не шуметь, я поднялся и направился к двери. Уже у самого выхода обернулся. Эмили мирно спала, слегка улыбаясь во сне. В этот момент я вдруг осознал, что впервые за много лет почувствовал… покой. Не притворство, не показную вежливость, а что‑то настоящее.
Выйдя в коридор, я прислонился к холодной каменной стене. В воздухе витал слабый аромат детской пудры, мёда и лаванды, которой перекладывали бельё. Где‑то вдалеке слышались приглушённые голоса слуг, скрип половиц, тихий звон металлической посуды — дом жил своей жизнью, размеренной и устоявшейся. Из кухни доносился запах свежеиспечённого хлеба и тушёного мяса с травами.

В голове крутились мысли: «Может, не всё так плохо? Может, здесь есть что‑то, ради чего стоит задержаться? Эмили… Кара… Да, Кара — колючая, дерзкая, но в ней тоже есть что‑то…»
Я тряхнул головой, отгоняя эти мысли. «Нет. Нельзя привязываться. Это опасно. Для них. Для меня». Но образ спящей Эмили, её доверчивое «дядя», её искренняя радость — всё это уже оставило след.

                    Кара

Я любовалась собой в зеркале — высоком, в резной дубовой раме, потемневшей от времени. Оно стояло у окна в моей комнате, ловя последние лучи закатного солнца, и отражало меня во весь рост.

За год у меня выросла грудь — теперь я больше не выгляжу как юноша, угловатый и нескладный. Плавные линии силуэта сменили прежние острые углы, и даже платье, которое ещё прошлой весной сидело свободно, теперь облегало фигуру чуть теснее.
Я медленно повернулась боком, разглядывая профиль. Пухлые губы чуть приоткрылись в задумчивой улыбке. Немного смуглая кожа, доставшаяся мне от отца-испанца, в золотистом свете заката отливала тёплым медным оттенком — совсем как старинные монеты, что хранились в сундуке у дедушки.
Тёмные волнистые волосы, густые и тяжёлые, струились по плечам и спине, спускаясь почти до талии. Я подняла руку и провела пальцами по локонам — они были мягкими, но упругими, с лёгким блеском, будто припорошенные мельчайшей золотой пылью. Несколько непослушных прядей выбились из общей массы и вились у висков, обрамляя лицо.
Я приподняла волосы, заложив их за уши, чтобы лучше рассмотреть шею. Тонкая, с заметной жилкой, пульсирующей от волнения. Кожа здесь была ещё светлее, почти фарфоровая, и контрастировала с более тёплым тоном лица.
В зеркале отразились мои глаза — большие, миндалевидные, карамельного оттенка, с золотистыми крапинками, которые особенно ярко проявлялись на солнце. Они казались глубже, чем раньше, и в них появилось что‑то новое — не детская непосредственность, а какая‑то осознанность, даже вызов.
Я опустила волосы, и они снова волной упали на плечи. Провела рукой по ткани платья — тёмно‑синего, из мягкого бархата, с вышивкой по вороту и манжетам. Оно подчёркивало цвет глаз и оттеняло смуглость кожи. Подол чуть шуршал по каменному полу, когда я делала шаг то влево, то вправо, оценивая, как падает свет.
Внезапно я увидела в отражении своего новоиспечённого дядюшку. Он стоял, опёршись о дверной косяк, сложив руки на груди. Его силуэт чётко вырисовывался на фоне тусклого света коридора, а разноцветные глаза — чёрный, глубокий, как бездна, и голубой, ледяной, словно замёрзшее озеро — сверкали в полумраке. Капюшон плаща отбрасывал тень на лицо, делая черты ещё более резкими и загадочными.

— Любуемся собой? — с насмешкой сказал он, чуть приподняв уголок рта в привычной колючей ухмылке.

— Что ты тут делаешь? — спросила я, нахмурившись и резко развернувшись к нему. Пальцы невольно сжали край платья, сминая мягкую ткань.
— А что, нельзя? — он слегка наклонил голову, изучая меня взглядом, будто разглядывал диковинную бабочку.

— Нельзя. Это моя комната, — произнесла я твёрдо, стараясь не выдать волнения.

— Вообще‑то, милая, это дом моего отца. А значит — мой. А значит, твоя комната тоже является частью моего дома, — произнёс он, делая шаг ближе. Его сапоги глухо стучали по каменным плитам, а плащ чуть шелестел при движении.

— Вот как? — я вскинула подбородок, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствовала себя.

— Да, — он остановился в нескольких шагах от меня, скрестив руки на груди.
— Вообще‑то, дядюшка, это дом дедушки, а не твой. И мы живём в нём давно. Мы с братом выросли в этом доме. А тебя я вообще не знаю, — слова вырвались резче, чем я планировала.

На мгновение в его глазах что‑то дрогнуло — будто трещина пробежала по ледяной маске. Я уже пожалела о сказанном, но он лишь ухмыльнулся, а в разных глазах вспыхнули холодные искры.

— Значит, я чужой? Это ты хотела сказать? — его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась затаённая боль.

— Нет, я не это имела в виду, — поспешила я исправить ситуацию, но слова уже прозвучали.
— Да, это. Если бы не умерла моя мать… Я бы и не приехал сюда. Её последнее желание было, чтобы я жил здесь, с вами, — он говорил так, будто у него одного умер родитель. Будто он один чувствует боль потери. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а взгляд на мгновение стал отстранённым, словно он видел что‑то за пределами этой комнаты.

— Я тоже потеряла отца, — тихо сказала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Он умер, когда мне было одиннадцать. Ты не один, кто потерял дорогого человека. Хватит быть засранцем, — последние слова вырвались сами собой, резче, чем я хотела.
Его лицо немного изменилось. Черты, до этого резкие и колючие, вдруг смягчились, словно подтаявший лёд. Невозможно было сказать, что именно появилось в выражении — не совсем теплота, но что‑то близкое к ней: проблеск понимания, тень уязвимости, которую он так тщательно скрывал. Взгляд его на мгновение дрогнул, словно он впервые увидел во мне не дерзкую девчонку, а человека, который тоже знает, что такое боль.

Он сделал короткий вдох, будто собирался что‑то сказать, но передумал. Вместо этого опустил глаза, провёл рукой по волосам, откидывая непослушную прядь со лба.

— Прости, — бросил он тихо, почти шёпотом, и развернулся к двери.

Я замерла, не зная, что ответить. Слова повисли в воздухе, тяжёлые и неловкие.
Самуэль сделал шаг к выходу, затем остановился, будто что‑то удерживало его. Он обернулся через плечо, и на мгновение наши взгляды встретились. В его разноцветных глазах — чёрном, глубоком, как бездна, и голубом, холодном, как замёрзшее озеро — читалось что‑то новое: не насмешка, не отчуждение, а какая‑то горькая искренность.

— Знаешь… — начал он, но тут же оборвал себя. — Нет, забудь. Просто… прости.

И он ушёл, бесшумно прикрыв за собой дверь. Только лёгкий сквозняк всколыхнул занавеску, да где‑то вдалеке послышался стук его сапог по каменным плитам коридора.
Я осталась стоять посреди комнаты, сжимая край бархатного платья. Сердце билось неровно, в груди смешались противоречивые чувства: облегчение от того, что он признал свою неправоту, и странное сожаление, будто я упустила что‑то важное — момент, когда мы могли бы по‑настоящему понять друг друга.

В зеркале напротив всё ещё отражалась я: тёмные волнистые волосы, карамельные глаза с золотистыми крапинками, напряжённое выражение лица. Но теперь в этом отражении появилось что‑то новое — осознание, что Самуэль не просто холодный чужак. Он такой же раненый, как и я. И, возможно, именно это может стать началом чего‑то другого между нами.
Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. За окном сгущались сумерки, фонари во дворе замка зажигались один за другим, отбрасывая дрожащие пятна света на каменные стены. Где‑то там, в лабиринте коридоров, шёл Самуэль — человек, который был мне незнакомцем, потом раздражающим родственником, а теперь… кем он стал сейчас?

«Может, завтра будет легче», — подумала я, но в глубине души понимала: всё только начинается.