31 глава

Самуэль спустился по старинной мраморной лестнице, чьи ступени, отполированные сотнями ног за долгие годы, едва слышно поскрипывали под его шагами. Воздух здесь, внизу, был прохладнее и влажнее — ближе к источнику, что питал дворцовые фонтаны. Он шёл наполнить графин водой: рабыня забыла это сделать.
Рабыня, маленькая смуглая девушка с дрожащими руками, бросилась перед ним на колени, бормоча бесконечные извинения. Её глаза были полны ужаса, а тонкие пальцы судорожно комкали край простого льняного платья. Самуэль лишь устало пожал плечами.

— Ничего страшного, я могу и сам пойти за водой… — мягко произнёс он, стараясь успокоить её.
Он направился к выходу во внутренний двор, но вдруг замер, услышав на дворцовой кухне какой‑то звук — негромкий шорох, за которым последовал протяжный скрип, будто кто‑то неосторожно оперся на старый деревянный стул. Самуэль напрягся, рука невольно дёрнулась к поясу, где обычно висел кинжал — привычка, выработанная годами жизни в мире, полном скрытых угроз.
Но тревога быстро сменилась удивлением. В мягком свете масляной лампы, отбрасывающей дрожащие тени на каменные стены, у широкого окна стояла Кара. Она держала в руках чашку кофе, пар от которой поднимался тонкой струйкой. Взгляд её был устремлён вдаль — на гладь восточного моря, мерцающего в предрассветной дымке. Лёгкий утренний бриз шевелил ветви пальм за окном, заставляя их широкие листья тихо шелестеть, словно перешёптываться о чём‑то своём.

Она обернулась, заметив его, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая лишь этим далёким шелестом и мерным плеском волн где‑то внизу, у подножия особняка.
— Самуэль… — тихо пробормотала она его имя, как раньше, когда они были юны и беспечны. Голос её прозвучал так нежно и знакомо, что это вызвало в нём волну давно забытых ощущений — те самые мурашки, что когда‑то бежали по спине от одного её взгляда. Под пристальным взглядом её глубоких карих глаз, в которых сейчас отражались первые лучи восходящего солнца, он вдруг ощутил себя тем же влюблённым юношей.
— Кара, — выдохнул он, едва ли не с благоговением произнося её имя в ответ. — Не спится?

Она кивнула, медленно отводя взгляд к морю. В слабом свете её тёмные волосы отливали бронзой, а на щеке дрожала одинокая капля — то ли роса, то ли непрошеная слеза.

— Да. Всегда плохо спится не дома, — призналась она. — Решила выпить кофе. Хочешь, и тебе приготовлю?

— Я бы не отказался, — ответил Самуэль, чувствуя, как в груди разливается странное тепло.
«С твоих рук я и яд съем», — дополнил он мысленно, и эта мысль, горькая и сладкая одновременно, заставила его сердце сжаться.
Кара улыбнулась — едва заметно, краешком губ, — и взялась за приготовление кофе. Она ловко развязала завязки льняного мешка и насыпала тёмные зёрна в медную турку, украшенную потускневшими восточными узорами. Самуэль наблюдал за её движениями — быстрыми, но не хаотичными, а выверенными, отточенными годами практики. В каждом жесте читалась привычка, знание дела, которое приходит лишь с опытом.
Он невольно вспомнил, как Кара часто готовила кофе для Робина. Перед глазами всплыла картина: просторный кабинет, заставленный свитками и старинными книгами, запах пергамента и воска, а в кресле у камина — седовласый Робин, погружённый в раздумья. Любимая внучка жалела его: тихо входила в комнату, ставила перед ним ароматную чашечку кофе и молча садилась рядом, пока дед не очнётся от своих мыслей и не улыбнётся ей.

Кара тем временем поставила дымящуюся чашку с блюдцем перед Самуэлем. Чашка была из тонкого фаянса, расписанного виноградными лозами, а блюдце слегка потёрто по краю — видно, что вещь не новая, но дорогая сердцу.
Самуэль подул на поверхность напитка, наблюдая, как колеблются лёгкие завитки пара. Затем сделал осторожный глоток. Кофе оказался потрясающе вкусным — с лёгкой горчинкой и едва уловимым привкусом корицы, словно в зёрна добавили щепотку пряности ещё на этапе обжарки. Тепло разлилось по телу, а в голове прояснилось. Он поднял глаза на Кару.

— Как всегда безупречно, — тихо произнёс он.

Она слегка склонила голову, пряча улыбку. В её глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти забытое — то ли воспоминание о детстве, то ли отзвук старых чувств.

                      ***

— Кара, давай не будем устраивать цирк, — наконец произнёс Самуэль, и в голосе его прозвучала непривычная твёрдость.

— Какой цирк? — спросила девушка с искренним непониманием.

— Этот. Будто у нас всё хорошо. Будто между нами ничего не было. Я не хочу играть, — сказал Самуэль с лёгким сарказмом, но тут же смягчился. — Хватит масок, Кара.

Кара тяжело вздохнула и кивнула.

— Ладно. Давай поговорим.

— Я хочу знать правду. Пять лет назад ты действительно меня разлюбила или какая была тому причина, что ты меня бросила?

— Причиной была моя беременность, — прямо, без утайки сказала Кара, глядя в алые вампирские глаза Самуэля.
— Айви — моя дочь? — прямо спросил он, затаив дыхание.

Кара вздохнула и посмотрела в окно.

— Я не знаю.

— Что значит «не знаю»?! — с гневом сказал он. — Кара, ты серьёзно? Как можно не знать такое?

Кара опустила глаза и замолкла.

Самуэль, не выдержав паузы, стукнул кулаком по столу. Чашка звякнула, кофе чуть не выплеснулся через край.

— Ответь! Она мой ребёнок или нет?!
— Говорю же, я не знаю! — повторила Кара, и в её голосе зазвучала горечь. — Думаешь, я не пыталась разобраться? Ох, Самуэль, я считала дни, сравнивала черты… Айви похожа на меня — те же глаза, тот же изгиб губ. Но в ней есть что‑то и от тебя. Что‑то неуловимое, что заставляет меня замирать каждый раз, когда она смеётся.

— Так ты спала с кем‑то или нет? Почему ты не уверена? — голос Самуэля звучал жёстко, почти холодно, но внутри всё дрожало.

Кара молчала. Потом всё‑таки ответила:

— Это было один раз. Когда мы находились в Неверленде. Мы с тобой тогда не были в отношениях, а были в ссоре.
— С кем? — он подался вперёд, в глазах вспыхнул опасный огонёк.

Кара молчала, боясь его реакции и вспыльчивости.

— Не важно, — наконец выдохнула она.

— Нет, важно! Я хочу знать. Кто он?

— Дэнни, — тихо произнесла Кара, опустив глаза. — Он отец Айви.

Самуэль опустился в кресло, коснулся спиной спинки. Несколько долгих мгновений он просто смотрел вдаль, на мерцающую гладь моря за окном. Плеск волн вдруг показался ему насмешкой — будто сама природа знала эту тайну дольше него.
— Значит, я был прав, — произнёс он глухо. — Я чувствовал. Я знал, что между вами что‑то есть, поэтому и ревновал.

— Самуэль, это было один раз, — поспешно сказала Кара. — И ничего для меня не значило. Просто слабость, ошибка…

Он горько усмехнулся:

— Ошибка, значит? И ты решила, что лучше будет просто исчезнуть, чем признаться?

— Я боялась вот этого разговора, который сейчас происходит, — она подняла глаза, и в них блеснули слёзы. — Боялась увидеть в твоих глазах то, что вижу сейчас: презрение.
— Презрение? — Самуэль резко встал, сделал шаг к окну, потом обернулся. — Нет, Кара. Не презрение. Боль. Разочарование. Ты могла мне довериться. Мы могли бы… что‑то придумать.

— Придумать? — она горько рассмеялась. — И что бы мы придумали? Избавились бы от ребёнка?
— Нет. Я бы не просил тебя об этом, — твёрдо ответил Самуэль. Он помолчал, провёл рукой по волосам, будто пытаясь собрать мысли воедино. — Кара, послушай… Я не святой. Да, я врал тебе. Но я всегда тебя любил. И люблю, — мысленно дополнил он.

— Я бы попытался простить тебе эту ошибку. Раз это была ошибка…

— Да, была, — кивнула она, опустив взгляд. Её пальцы нервно теребили край платья.

— И ребёнка бы принял, — продолжил Самуэль, понизив голос. — Айви — хорошенькая девочка. Ты не должна была принимать это решение за нас обоих. Бросила меня пять лет назад. Сказала, что не любишь…

Кара резко вскинула голову, в её глазах вспыхнули слёзы.
— Потому что так было нужно! — воскликнула она. — Ты был нужен своему сыну! Ты не должен был бросать его из‑за меня — он был бы бастардом, если бы ты не женился на его матери, Луизе.

— Кардан стал бы нашим сыном, — твёрдо произнёс Самуэль. — Мы растили бы его вместе. И Айви тоже, — он сделал шаг ближе, голос его зазвучал мягче, но не менее уверенно. — Ещё не поздно.

— Что? — Кара подняла мокрые от слёз глаза на него, дыхание сбилось. — Ты… ты серьёзно?

— Мы ещё можем быть семьёй, — повторил Самуэль, глядя ей прямо в глаза. — По-настоящему. Не прячась, не жертвуя друг другом.
— Правда? — прошептала Кара, и в этом слове было столько боли, надежды и недоверия, что Самуэлю стало больно.

Он медленно протянул руку, осторожно коснулся её щеки, стирая слезу большим пальцем.

— Правда, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я понимаю, почему ты так поступила. Ты думала, что спасаешь нас всех. Но ты не должна была решать одна. Мы могли бы найти выход вместе.

Кара задрожала, губы её затряслись.
— Я так боялась, — выдохнула она. — Боялась, что ты возненавидишь меня за правду. Боялась, что выбор между сыном и мной разорвёт тебя на части. А потом… потом стало слишком поздно. Я убедила себя, что так будет лучше для всех.

— «Слишком поздно» — это то, во что мы позволяем себе верить, когда сдаёмся, — Самуэль мягко взял её за руки. — Но мы ещё здесь. Мы живы. И у нас есть дети. Разве это не повод начать всё сначала?
Она молчала, глядя на него, будто пытаясь прочесть в его глазах ложь — но видела только искренность.

— А Луиза? — наконец спросила Кара, голос её дрожал. — Она твоя жена. Ты дал клятвы. К тому же она та ещё ведьма — она не позволит вам…

— Проблемы с женой — это мои проблемы, — твёрдо перебил её Самуэль, слегка сжимая её руки в своих. — Не волнуйся, я разберусь с ней.

Кара невесело усмехнулась:

— «Разберёшься», — повторила она. — Самуэль, ты хоть понимаешь, с кем имеешь дело? Луиза не из тех, кто просто отступает. Она умеет плести интриги тоньше паутины, и её когти остры, как кинжалы.
Самуэль чуть склонил голову, в глазах мелькнула холодная решимость.

— Знаю. Но я больше не тот, кого можно запугать или заставить молчать. Я не стану прятаться и лгать ради видимости мира. Если придётся — я выложу всё начистоту. Мы с ней давно не муж и жена. Она — обычная рабыня, какой была. Сын мой, она его не заберёт.

— Самуэль, ты забыл, какая она ведьма? — Кара невольно понизила голос, будто боялась, что Луиза может услышать даже на расстоянии. — Вдруг порчей нас накормит? Или приворотное зелье приготовит? В её руках даже чай может стать ловушкой. Помнишь, как она отравила меня?
— Не бойся её, — он сделал шаг вперёд и взял Кару за плечи. — Магия — это сила, но не всемогущество. Луиза сильна, да. Но и я не вчера родился. У меня есть знания, которые она не учитывает, — и связи, о которых она не догадывается.

Кара покачала головой, всё ещё сомневаясь:

— Ты говоришь так, потому что не видел её в ярости. Когда она понимает, что теряет контроль… Самуэль, она способна на всё.

— А я способен на большее, — его голос зазвучал твёрже. — Я не собираюсь с ней воевать заклинаниями. Я буду действовать открыто. Скажу ей прямо: наш брак — фикция. Я больше не стану играть роль любящего мужа. Кардан останется со мной, под моей защитой, а не под её влиянием.
Он слегка сжал её плечи и заглянул в глаза:
— Пойми, Кара. Раньше я боялся её власти, её связей, её магии. Боялся, что она разрушит всё, что мне дорого. Но теперь я понял: самое дорогое — это ты и наши дети. И ради них я готов бросить вызов хоть самой тьме.

Кара вздохнула, вглядываясь в его лицо. В нём больше не было той неуверенности, что когда‑то заставила её уйти. Перед ней стоял мужчина, который знал, чего хочет, и был готов за это бороться.

— Ты действительно изменился, — тихо произнесла она.
— Да, — кивнул Самуэль. — И это началось в тот день, когда я потерял тебя. Теперь я верну то, что принадлежит мне по праву. И не позволю никому — ни людям, ни ведьмам — встать на моём пути.

Где‑то вдалеке прокричала ночная птица. Ветер, ворвавшийся в открытое окно, зашелестел страницами старой книги на столе, словно сам мир одобрял его слова. Кара медленно подняла руку и коснулась его щеки.

— Хорошо, — сказала она. — Я верю тебе. И буду рядом.
Самуэль улыбнулся — впервые за долгое время искренне и свободно.

— Вместе, — произнёс он. — Теперь всё будет по‑другому.

Пока родители сидели на кухне и смотрели друг на друга влюблёнными глазами, их дети — Кардан, мальчик шести лет с голубыми глазами и кудрявыми тёмными волосами, и малышка Айви, пятилетняя девочка с русыми распущенными волосами в белой кружевной пижаме, — находились в соседней комнате.

В помещении царил мягкий полумрак, лишь одинокая масляная лампа на низком столике отбрасывала дрожащие тени на стены, расписанные сценами из древних легенд. Тёплый свет играл на резных узорах деревянной мебели, а за окном шумел ночной сад — шелест листьев и стрекотание цикад создавали убаюкивающий фон.
Кардан сидел на узорчатом ковре, сосредоточенно управляя деревянным корабликом, подаренным отцом. Он то подталкивал его вперёд, то слегка покачивал, имитируя качку на волнах, то «обходил» воображаемые рифы. Его брови были сведены к переносице, губы плотно сжаты — он полностью погрузился в игру, представляя себя капитаном дальнего плавания.

Айви стояла неподалёку, обхватив себя руками, и смотрела на мальчика ярко‑голубыми глазами, в которых светилось восхищение пополам с робкой надеждой. Её русые волосы рассыпались по плечам, а кружевная пижама чуть помялась от долгого дня. Она любовалась тем, как Кардан с серьёзным видом отдаёт команды своему флоту, и не могла оторвать взгляда.
Наконец Кардан обернулся, смерив её прохладным взглядом.

— Чего уставилась? — резко бросил он. — Тебе разве не пора спать?

Айви обиженно надула губки. Она сделала несколько осторожных шагов вперёд, чуть шаркая босыми ступнями по тёплому ковру.

— Почему ты такой? — тихо спросила она.

— Какой? — Кардан поднял бровь, не отрывая взгляда от кораблика.

— Злой! — ответила девочка, и в её голосе зазвучала искренняя горечь. — Ты постоянно придираешься ко мне!

— Какой есть, — отрезал мальчик, снова склоняясь над игрушкой.
Айви вздохнула, опустила глаза и принялась крутить кончик своей пряди. В комнате повисла короткая пауза, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу и далёким шумом сада.

Вдруг Айви подняла голову и робко предложила:
— А можно… можно я тоже поиграю? Я буду тихо, честно! Я могу быть матросом или… или штурманом!

Кардан на мгновение замер, потом медленно поднял глаза на девочку. В его взгляде мелькнуло что‑то новое — не то любопытство, не то смягчение. Он помолчал, будто взвешивая решение, а затем негромко произнёс:
— Ладно. Но только если будешь слушаться капитана.
Лицо Айви тут же озарилось счастливой улыбкой. Она быстро опустилась на ковёр рядом с мальчиком и осторожно коснулась кораблика.
— Я буду слушаться! — пообещала она. — Обещаю!
Кардан слегка улыбнулся — едва заметно, но по‑настоящему — и подвинулся, освобождая место.
Дети играли, а Кара и Самуэль исподтишка наблюдали за ними из‑за приоткрытой двери. Мягкий свет масляной лампы падал на лица детей, подчёркивая их сосредоточенные выражения: Айви с восторгом следила за движениями кораблика, а Кардан с видом бывалого капитана объяснял сестре, как правильно «управлять парусами».
Айви первой заметила маму — её глаза вспыхнули радостью, и она вскочила на ноги, чуть не опрокинув кораблик.

— Мамочка! — звонко воскликнула девочка и бросилась к Каре, обхватив её за колени.

— Что, подружились? — с тёплой улыбкой спросил Самуэль, присаживаясь на корточки рядом с детьми.

— Да! — тут же ответила Айви, широко улыбаясь и кивая так энергично, что её русые локоны разлетелись в стороны.

— Нет, — одновременно с ней буркнул Кардан, скрестив руки на груди, но уголки его губ чуть дрогнули в сдерживаемой улыбке.
Девочка с непониманием посмотрела на мальчика, слегка наклонив голову, будто пыталась разгадать какую‑то загадку.

— Но мы же играли вместе! — растерянно возразила она. — Ты же сам разрешил мне быть штурманом!

— Это не значит, что мы теперь друзья, — ответил мальчик, стараясь сохранить серьёзный вид, но его пальцы невольно теребили край паруса кораблика.
Айви на мгновение замерла, а потом её глаза наполнились слезами. Она закусила губу, пытаясь не расплакаться, и тихо спросила:

— А что тогда значит… быть друзьями?

Кардан смутился. Он не ожидал такого вопроса и на секунду растерялся. В голове промелькнули воспоминания: как мама Луиза когда‑то говорила ему, что друзья — это те, кто всегда рядом, кто делится секретами и защищает друг друга. Он покосился на Айви — та стояла перед ним, такая маленькая и расстроенная, с дрожащими губами и блестящими от слёз глазами.
— Не знаю. Но с тобой дружить я точно не собираюсь! — упрямо заявил мальчик, отвернувшись и скрестив руки на груди. Но даже так он краем глаза продолжал следить за реакцией сестры.

Кара и Самуэль переглянулись. Кара едва заметно улыбнулась, покачала головой и тихо сказала:

— Что‑то мне это напоминает…

— Да? На меня намекаешь? — слегка удивлённо спросил Самуэль, приподняв бровь.
— Да, — подтвердила Кара, и в её глазах заиграли лукавые искорки. — Помнишь, как ты в первый день в особняке дедушки всех сторонился? Говорил, что « Привязанность – это слабость. »
Самуэль усмехнулся, потёр затылок:

— Ну, ладно, признаю. Был упрямым. 
— Вот именно, — Кара мягко коснулась его плеча. — И сейчас, может, Кардану просто нужно время. Он ведь никогда не был старшим братом. Для него это тоже непривычно.

Тем временем Айви, услышав слова брата, сглотнула и сделала шаг назад. Её плечи опустились, а голос прозвучал совсем тихо:

— Хорошо… Тогда я просто буду рядом. Можно?

Кардан замер. Он хотел сказать «нет», но что‑то в её взгляде остановило его. Айви не злилась, не кричала, не обижалась — она просто выглядела такой… одинокой.

— Ладно, — буркнул он, не глядя на неё. — Но только если не будешь мешать!
Айви мгновенно просияла:

— Обещаю! — она снова опустилась на ковёр рядом с ним. — А давай теперь поплывём к острову с драконами? Я читала, что там живут маленькие, совсем не страшные — они дышат радугой!

Кардан на секунду задумался, потом кивнул:

— Только драконы должны быть свирепыми. Настоящие морские драконы не дышат радугой. Они извергают пламя!

— Но если они извергают пламя, мы сгорим! — возразила Айви.

— Поэтому мы будем держаться подальше, — важно пояснил Кардан. — И наблюдать с безопасного расстояния.

Айви хихикнула:

— Тогда я буду вести карту! Буду отмечать, где мы видели драконов.
Мальчик наконец посмотрел на неё и, к собственному удивлению, улыбнулся:

— Договорились. Но карта должна быть точной. Никаких каракулей!

— Никаких каракулей, — торжественно пообещала Айви и протянула ему мизинец. — Клятва штурмана!

Кардан поколебался секунду, потом обхватил её мизинец своим:

— Клятва капитана!

Кара тихонько вздохнула, прислонившись к плечу Самуэля:

— Видишь? Они сами разберутся.

— Да, — согласился Самуэль. — И, кажется, уже начали.

Они ещё немного понаблюдали за детьми, которые уже увлечённо рисовали воображаемую карту на ковре, споря о том, сколько вулканов должно быть на острове драконов. В комнате царили смех, азарт и то самое хрупкое, но настоящее чувство семьи, которое они так долго искали.

                  Гаспар.

— Спасибо за замечательный вечер, малышка Жасмин, — я одевался обратно в свою одежду, стараясь не смотреть на то, как блондинка проворно застёгивает пуговицы на платье. Мы оба были раскрасневшиеся, слегка вспотевшие, прерывисто дышали после нашей страстной ночи в хамаме — воздух всё ещё хранил аромат жасмина и эвкалипта, а пар лениво клубился в тусклом свете масляных ламп.
— Пожалуйста, господин Гаспар, — блондинка лукаво подмигнула и оставила последний поцелуй на моих губах, чуть прикусив их напоследок. Её глаза блестели, как у кошки, наевшейся сливок.

Я подмигнул ей в ответ и вышел из хамама, направляясь к комнате, в которую нас с рыжей вампиршей заселила тётя Эмилия. Мраморные полы под ногами были прохладными, коридоры дворца — пустынными и тихими, лишь изредка доносились отдалённые голоса слуг да шелест пальмовых листьев за открытыми окнами.
Тихонько открыв дверь, я скользнул внутрь. Вероника, похоже, спала: я не видел её лица, только рыжую копну волос, разметавшуюся по тёмной шёлковой простыне, словно вспышка огня в ночи.

Я старался быть тихим, ступая почти бесшумно, но она уловила моё присутствие.

— Откуда крадёшься? — сказала она, не глядя, и обернулась, присев в постели. Её алые глаза прищурились, изучая меня в полумраке, а потом на губах появилась понимающая ухмылка. — Оу… ясно. Вижу, ты успел «попробовать» цветы этой пустыни.
Я нарочито нахмурил брови, изображая оскорблённую добродетель:

— Фу, какие вульгарные слова звучат из этих прекрасных уст, мышка.

Вероника застыла на мгновение, будто не веря своим ушам.

— Как ты меня назвал? Мышка? Серьёзно? — в её голосе прозвучало недоумение, смешанное с раздражением.

— Ну, ты ведь вампирша, а вампиры превращаются в летучих мышей, — я не смог сдержать лёгкой усмешки, наслаждаясь её реакцией.
Я упал в постель рядом с ней и попытался её приобнять — за что тут же получил звонкую пощёчину. Ладонь Вероники оказалась на удивление тяжёлой для такой изящной руки.

— Ещё раз распустишь свои грабли — прибью! — зашипела она, сверкнув клыками.

Я потёр горящую щеку, на которой остался лёгкий след от её ладони, и не смог сдержать смешка:
— Ох, какая горячая, прямо как волчица. Не ожидал такого от хладнокровной вампирши.

Она резко выпрямилась, глаза сверкнули алым в полутьме комнаты.

— Не сравнивай меня с этими щенками! — её голос прозвучал низко и угрожающе, но я заметил, как уголок её губ дрогнул, будто она боролась с желанием улыбнуться.
— Ладно‑ладно, — примирительно поднял я руки. — Больше никаких животных сравнений. Хотя, должен признать, волчица тебе идёт куда больше.
— Ладно‑ладно, — примирительно поднял я руки. — Больше никаких животных сравнений. Хотя, должен признать, волчица тебе идёт куда больше.

Вероника фыркнула, откинулась на подушки и демонстративно отвернулась, но я видел, как подрагивают её плечи — то ли от сдерживаемого смеха, то ли от раздражения.

Я откинулся на постель, посмотрел в её сторону и намотал на палец её огненную прядку. Прядь послушно обвила палец, отливая медью в мягком свете ночника.
— Просто признай, что ты хочешь меня, — улыбнулся я, стараясь сохранить лёгкость тона, но в голосе невольно прозвучала нотка серьёзности.

— Чего? — Вероника резко повернулась ко мне, брови взметнулись вверх, а в глазах вспыхнул вызов. — Ты что, совсем с ума сошёл?

— Да‑да! Хочешь! — я подмигнул, не давая ей перехватить инициативу. — Не притворяйся, я же всё вижу.
— Ничего подобного, — она скрестила руки на груди, но уголок рта предательски дёрнулся вверх. — И вообще, с чего ты взял?

— Я видел, как ты смотрела на мой пресс, — я слегка приподнялся, подчёркивая слова лёгким напряжением мышц. — Взгляд задержался чуть дольше, чем положено при простой вежливости. Три… может, четыре секунды. Я считал.

Вероника на мгновение замерла, потом расхохоталась — искренне, звонко, запрокинув голову.

— Ты… ты просто невозможен! — выдохнула она, вытирая выступившую слезинку. — Считал секунды? Серьёзно?
— Абсолютно, — я тоже рассмеялся, чувствуя, как напряжение между нами тает. — У меня отличная память на такие вещи. И на твои взгляды — особенно.

Она покачала головой, но теперь уже не отворачивалась — напротив, в её глазах заиграли озорные искорки.

— Ну хорошо, — протянула она, понизив голос. — Допустим, твой пресс… неплох. Но это ещё ничего не значит!

— О, значит, мы уже дошли до «неплох»? — я приподнял бровь. — Прогресс налицо.

— Не зазнавайся, — Вероника шутливо толкнула меня в плечо. — Это всего лишь констатация факта.
— Констатация — это уже шаг к признанию, — я осторожно коснулся её ладони. — Так что, признаёшь?

Она на секунду замерла, глядя на мою руку, потом подняла глаза и вдруг улыбнулась — по‑настоящему, без маски иронии:

— Может быть, — тихо сказала она. — Совсем чуть‑чуть.

Я улыбнулся в ответ, сжал её пальцы и почувствовал, как между нами наконец исчезает последняя грань недоговорённости.
Воздух будто стал легче, а свет лампы — теплее, словно сам мир одобрял этот хрупкий момент сближения.

Я потянулся к ней, но та резко отвернулась.
— Кайнберг, ты совесть имей! Лезешь ко мне после того, как с кем‑то… — её голос был ироничным, а интонация — колючей, будто она нарочно старалась уколоть побольнее.

— С чего ты взяла, что я с кем‑то был? — сказал я, приподняв бровь вверх. — Может, я просто бегал по лестнице десять раз вверх‑вниз? Или, может, сражался с воображаемым врагом в коридоре?

Она фыркнула, скрестила руки на груди и окинула меня скептическим взглядом с головы до ног.

— О, конечно, бегал, — протянула она с сарказмом. — И поэтому рубашка на тебе наполовину расстёгнута, галстук болтается на шее, а волосы торчат так, будто в них ураган пронёсся? Не надо меня дурачить, Кайнберг.
Я машинально провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди, и усмехнулся:

— Может, это просто стиль такой? Новый модный тренд — «хаотичный романтик»?

— Ха! — она резко повернулась ко мне, глаза сверкнули. — «Хаотичный романтик» — это когда ты случайно опрокинул чернильницу на доклад, а не когда выглядишь так, будто только что вывалился из чьих‑то объятий.

Я сделал шаг ближе, но она тут же отступила назад, выставив вперёд ладонь.

— Даже не думай, — предупредила она. — Не сработает твой фирменный взгляд «я такой невинный». Я тебя слишком хорошо знаю.
— А если я скажу, что ты единственная, кто вообще меня знает по‑настоящему? — я попытался смягчить тон, сделать голос тише, проникновеннее. — Что всё остальное — просто шум?

Она замерла на мгновение, и в её глазах мелькнуло что‑то — то ли сомнение, то ли проблеск надежды. Но уже в следующую секунду маска сарказма вернулась на место.

— Слишком поздно, Кайнберг, — отрезала она. — Ты уже всё сказал своим… э‑э… «тренировочным забегом по лестнице».
Мне стало неприятно, что она не воспринимает меня всерьёз, хотя я сам виноват в своём легкомыслии. Но виду я не подал — спрятал истинные чувства под привычной маской легкомысленного шута.

— Ну что ж, — я небрежно пожал плечами и изобразил улыбку, которая, надеюсь, выглядела беззаботной, а не жалкой. — Значит, придётся заново тебя впечатлять. Может, устроить забег по крыше? Или по карнизам? Говорят, это очень романтично.
Она лишь фыркнула, но я уловил, как дрогнули уголки её губ — будто она изо всех сил сдерживала улыбку.

— Очень смешно, — холодно бросила она, но взгляд уже не такой колючий. — И наивно. Думаешь, пара глупых трюков всё исправит? Не старайся напрасно, Кайнберг, я всё равно не отдамся тебе.
— Уверена? — я подошёл к ней медленно, как хищник, что охотится на свою желанную жертву. Она, несмотря на то что сама вампирша, будто испугалась блеска взгляда моих изумрудных глаз. Делала шаг назад, пока не упёрлась поясницей в деревянную тумбочку.

Она хотела снова ударить меня — подняла руку, но я предугадал её действие: сжал оба запястья вместе и высоко поднял над её головой, прижав к стене. Она удивилась — её алые вампирские глаза смотрели с удивлением.
Я наклонился к её ушку — моё тёплое дыхание коснулось кожи, и я почувствовал, как она начала дрожать. В воздухе повисло напряжение, ощутимое почти физически, а запах её крови — тонкий, сладковатый, с лёгкой нотой металла — дразнил мои чувства.

— Хочешь меня, мышка? — прошептал я, и голос прозвучал ниже, глубже, чем обычно.

— Нет… — сказала она, но голос дрогнул, выдавая ложь.

Я взял её за талию и резко посадил на тумбочку. Коснулся прохладной кожи внутренней стороны её бедра — она шумно вздохнула, и её сердце забилось чаще, почти оглушительно в тишине комнаты.
В воздухе затрепетало электричество — то ли магия, то ли первобытное притяжение, которое невозможно отрицать. Тени от пламени свечи танцевали на стенах, создавая иллюзию движения, будто весь мир вокруг нас замер, оставив только нас двоих.

— К чёрту! — выдохнула она и сжала мои бёдра коленями, широко раздвинув их. Её глаза сверкнули — уже не от гнева, а от чего‑то иного, жгучего и необузданного.
И она жарко поцеловала меня — не осторожно, не сдержанно, а так, будто решила бросить вызов самой себе. Её губы были горячими, требовательными, и в этом поцелуе читалась вся борьба, что шла в ней до этого мгновения: сопротивление и желание, гордость и страсть.

Я ответил на поцелуй — так же жадно, так же без остатка. Одной рукой я продолжал удерживать её запястья над головой, другой скользнул вдоль спины, притягивая ближе. Она издала тихий звук — наполовину стон, наполовину вздох — и расслабилась в моих руках, позволяя себе сдаться.
Комната наполнилась звуками — нашим прерывистым дыханием, тихим скрипом дерева под её весом, стуком наших сердец, бьющихся всё быстрее. Свеча на столе мигнула, отбрасывая дрожащие блики на её лицо — раскрасневшееся, полное жизни и той дикой, необузданной красоты, что всегда сводила меня с ума.
Она толкнула меня в сторону спальни — резко, по‑хозяйски, с силой, присущей вампирше: движения её были стремительными, но точными, лишёнными малейшей нерешительности. Я едва успел уловить блеск её глаз — тёмных, глубоких, в которых сейчас плясали отблески пламени, словно внутри неё бушевал собственный огонь.

Я чувствовал влечение к ней — такое же сильное, как и она ко мне. Оно пронизывало всё тело, будто электрический ток, заставляло кровь бежать быстрее, а дыхание — сбиваться. В воздухе повисло напряжение, осязаемое, почти материальное, — как перед грозой, когда первые капли вот‑вот упадут на землю.
Чувствовал её голод — не по крови, нет, а по мужскому телу, по теплу, по страсти, которая могла бы утолить эту жажду. Её пальцы на мгновение коснулись моей шеи — лёгкие, почти невесомые, но от этого прикосновения по спине пробежала волна мурашек.

— Ты всё ещё боишься? — прошептала она, и в её голосе смешались насмешка и что‑то более глубокое, почти уязвимое.

— Боюсь не тебя, — выдохнул я, с трудом удерживая взгляд. — Боюсь потерять голову.

Она рассмеялась — коротко, звонко, и этот звук отозвался эхом где‑то внутри меня.

— Так потеряй, — сказала она, и её губы оказались в дюйме от моих. — Хотя бы на эту ночь.
Время словно замерло. Свеча снова мигнула, на мгновение погрузив комнату в полумрак, а затем вспыхнула ярче, будто подталкивая нас вперёд. Я сделал шаг, сокращая оставшееся расстояние, и мир вокруг перестал существовать — остались только её глаза, её дыхание на моей коже и биение двух сердец, теперь звучащих в унисон.

Кара и Самуэль находились в соседней комнате. Дети увлечённо играли в углу, а взрослые тихо беседовали у окна, когда вдруг до них донеслись характерные звуки: ритмичный скрип кровати, приглушённые голоса и смешки.

Они переглянулись с удивлением.

— Ну нет… — недоверчиво синхронно произнесли они и покачали головами.
— Вероника не стала бы… — сказала Кара, слегка покраснев и невольно понизив голос. — Она не поведётся на моего брата — дамского угодника.
— Ну зато Гаспар стал бы, — хмыкнул Самуэль, стараясь подавить улыбку. — Ты его знаешь: импульсивный, без тормозов. Если что в голову взбредёт — сразу действует.

Они снова переглянулись, услышав, как за стеной их друзья громко скрипят кроватью — звук был настолько отчётливым, что игнорировать его стало невозможно.
— Они что, серьёзно? — прошептала Кара, прикрывая рот рукой, чтобы не рассмеяться. — Прямо сейчас? В доме тети Эмилии?
Самуэль тихо фыркнул, прикрыв рот кулаком:

— Видимо, страсть не выбирает места и времени.

Кара покачала головой, но в глазах уже плясали смешинки:

— Тётя Эмилия перевернётся в гробу, если узнает. Она всегда говорила, что в этом доме должны царить приличия и благородство. А тут…
— А тут два взрослых человека наконец перестали ходить вокруг да около, — подмигнул Самуэль. — Может, это и есть благородство — не врать себе и друг другу?

Кара на мгновение задумалась, потом улыбнулась:

— В каком‑то смысле ты прав. Но всё равно… так открыто!

Айви, оторвавшись от игры, подняла глаза на родителей:

— Мам, а почему там так скрипит? Это кто‑то играет?
Кардан, не отрываясь от кораблика, буркнул:

— Наверное, кровать сломалась.

Кара и Самуэль снова обменялись взглядами, стараясь сдержать смех. Кара присела перед детьми:

— Это просто… старый дом, — нашлась она. — Всё тут скрипит: полы, двери, даже стены иногда.

— Как призрак? — широко раскрыла глаза Айви.

— Почти, — улыбнулся Самуэль. — Только этот призрак очень шумный.
Дети переглянулись и, решив, что это звучит захватывающе, вернулись к игре.

Кара выпрямилась и тихо сказала Самуэлю:

— Надеюсь, они хотя бы дверь заперли.

— Сомневаюсь, — усмехнулся Самуэль. — Гаспар, когда увлечён, забывает обо всём. А Вероника, кажется, наконец перестала сопротивляться.

                    Джейс.

Вытащив длинный изогнутый кинжал из очередного гоблина с землистой кожей, я обвёл взглядом поле, по которому были разбросаны тела нежити. Нежитью мы, охотники, обычно называем низшие существа: гоблинов, орков, троллей, бесполезных ходячих мертвецов. А нечистью — высших существ: вампиров, оборотней, ведьм, пожирателей душ…
Лезвие кинжала тускло блеснуло в свете угасающего дня, покрытое липкой зелёной кровью гоблина. Я вытер его о траву — грубая, пожухлая, она едва ли могла что‑то оттереть толком, — и огляделся. Поле боя напоминало мрачную картину: сломанные копья, разбросанные щиты, следы копыт и лап, глубокие борозды от магических ударов, прорезавшие землю. В воздухе висел тяжёлый запах железа, гнили и чего‑то едкого — вероятно, остатков колдовства.
Гермиона, напоследок прибив одного из тварей, выпрямилась и посмотрела на меня своими бесцветными серыми глазами. В них не было усталости — только холодная сосредоточенность, будто она только что размялась, а не провела три часа в схватке с ордой. Её плащ, когда‑то тёмно‑зелёный, теперь был покрыт пятнами грязи и запекшейся крови, а волосы, собранные в тугой хвост, выбились и прилипли ко лбу.
— Пора вернуться домой, — сказала она.

Я кивнул. Дома нас наверняка ждут Деймон, Дафна и Йен. Интересно, что на этот раз придумал Деймон — то ли он опять колдует над какой‑то древней книгой, то ли спорит с Дафной о том, стоит ли идти на север, где, по слухам, объявился пожиратель душ. А Йен, скорее всего, уже разжёг камин и заварил свой фирменный травяной чай — тот самый, что пахнет лесом и грозой.

— Да, — ответил я, в последний раз окинув взглядом поле. — Идём.
Гермиона молча поправила пояс с ножами, проверила колчан — почти пуст — и двинулась вперёд, уверенно ступая среди тел и обломков. Я последовал за ней.
Тропа, ведущая к дому, вилась через старый лес. Деревья здесь стояли высокие и мрачные, их ветви сплетались над головой, почти не пропуская свет. Но я знал эту дорогу наизусть: поворот у треснувшего дуба, брод через ручей, где вода всегда ледяная, даже летом, а дальше — тропа к сторожке, которую мы зовём домом.

— Думаешь, они уже волнуются? — не оборачиваясь, спросила Гермиона.

— Деймон — да, — усмехнулся я. — Дафна — нет, она знает, что мы не пропадём. А Йен просто скажет: «Наконец‑то. Чай остывает».

Гермиона издала короткий смешок — редкий звук, который я всегда ценил.

— Надеюсь, он и правда ещё тёплый, — сказала она.
Мы шли дальше, а сумерки всё гуще окутывали лес. Ветви старых дубов сплетались над головой, образуя тёмный свод, сквозь который едва пробивались последние лучи заката. Где‑то вдали заухала сова, и ветер донёс слабый запах дыма — то ли от чьего‑то костра, то ли от далёких торфяников. Пустыня была ещё далеко, её раскалённые пески пока лишь мерещились в воображении как мираж.
Мы шли молча, сосредоточенно вслушиваясь в ночные звуки: шорох листьев, треск сухой ветки под ногой, далёкий крик ночной птицы. Каждый шаг отдавался в тишине, словно подчёркивая, как мы оторваны от остального мира. Я старался не думать о том, что ждёт нас впереди, — лучше сосредоточиться на дороге, на ритме шагов, на дыхании.

Вдруг Гермиона остановилась так резко, что я чуть не налетел на неё. Она подняла руку, призывая к молчанию, и втянула воздух, чуть прикрыв глаза. Её ноздри дрогнули — она принюхивалась, как хищник, почуявший добычу.
— Вампир… — тихо произнесла она. — Я чую вампира.

Я невольно огляделся, вглядываясь в сгущающуюся тьму между деревьями. Ни движения, ни звука — только лес, погружающийся в ночь.

— В пустыне? Где вечно жара и солнце? — я попытался усмехнуться, но вышло натянуто. — Гермиона, тебе показалось.

Она повернулась ко мне, и в её глазах я увидел ту самую твёрдость, которая всегда появлялась, когда она была уверена в чём‑то на сто процентов.

— Нет! — отрезала она. — Я чую вампиров. Не одного — нескольких. И они близко.
Я сглотнул, невольно потянувшись к рукояти меча. В голове пронеслось: «Как? Почему здесь? В лесу, вдали от любых поселений?»

— Ты уверена? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Гермиона кивнула, не отрывая взгляда от тёмной просеки впереди:

— Абсолютно. Их запах… холодный, металлический, с примесью чего‑то сладкого. Так пахнет кровь, которая уже не течёт по жилам.
— Где они? — я невольно сжал рукоять сильнее, чувствуя, как по спине пробежал неприятный холодок.

— Не знаю… но чувствую. Они в Сефере, — Гермиона слегка нахмурилась, будто прислушивалась к чему‑то, недоступному мне.

— Как это не знаешь? Ты же спец по вампирам! — в моём голосе невольно прорвалось раздражение.

— Вот так! — резко ответила Гермиона, бросив на меня короткий, колючий взгляд. — Я чувствую их присутствие, но не могу точно определить местоположение. Их двое… Один старше, второй — юноша…

Она замолчала, прикрыв глаза и слегка приподняв ладони — тонкие пальцы чуть подрагивали, будто улавливали едва заметные колебания в воздухе. Её волосы, выбившиеся из небрежного хвоста, обрамляли сосредоточенное лицо.
Я невольно затаил дыхание, прислушиваясь. В лесу вокруг нас царила странная тишина: ни птичьих трелей, ни шороха листвы под лапами зверей. Даже ветер, казалось, замер, боясь нарушить эту напряжённую паузу.

— Ты уверена? — тихо спросил я, осторожно положив руку на рукоять меча. — Может, это просто лес играет с нами?

Гермиона резко открыла глаза — в их серых глубинах мелькнуло раздражение.

— Я не ошибаюсь в таких вещах, — отрезала она. — Магия не лжёт. Они близко.
Она сделала шаг вперёд, вытянула руку, словно пытаясь нащупать невидимую нить.

— Старший… он опытный. В его ауре чувствуется тяжесть лет и сила, отшлифованная практикой. А юноша… — Гермиона нахмурилась, — его энергия неровная, порывистая. Как пламя на ветру. Но в нём есть потенциал.

Я огляделся, вглядываясь в сумрак между деревьями. Тени казались слишком густыми, слишком… осмысленными.

— И что теперь? — спросил я. — Будем ждать, пока они сами себя обнаружат? Или попробуем уйти?
Гермиона опустила руки, пальцы слегка дрожали — не от страха, а от напряжения магического восприятия. Она на мгновение прикрыла глаза, будто настраиваясь на какой‑то внутренний камертон, затем резко распахнула их. В зрачках мелькнуло серебристое свечение.
— Подождём, — твёрдо сказала она. — Может, они появятся. Но будь начеку. Если почувствуешь, что давление ауры нарастает, сразу подавай знак. Я поставлю защитный барьер.
Я кивнул и вытащил из сумки кол с ядовитой смесью чеснока и святой воды на самом кончике. Ладонь слегка вспотела — несмотря на опыт, перед схваткой всегда накатывала волна нервозности.

Мы сели за кустом, затаились в ожидании засады. Воздух был пропитан запахом влажной земли и прелых листьев — похоже, недавно прошёл дождь. Где‑то вдалеке ухала сова, и её крик эхом разносился по лесу.
Вскоре мы увидели рыжую макушку. Девушка — рыжая, на вид юная, с алыми глазами — шла неторопливо, не замечая нас. В лёгком белом платье с тонкими лямками, напоминающем пижаму, она выглядела почти безобидно. Но мы‑то знали: внешность вампира обманчива.

Она ступила на тропинку, медленно повернулась, будто прислушиваясь к чему‑то, и сделала ещё пару шагов. Я сделал знак Гермионе, что пора.
Мы выскочили из кустов и метнулись к вампирше. Гермиона ловко схватила её и сковала запястья наручниками, лишающими вампиров силы. Металл с тихим щелчком сомкнулся на её руках.

— Ах! Мне больно! Что вы делаете?! — вскрикнула девушка, пытаясь вырваться.

— Попалась, — сказала Гермиона, удерживая её. — Теперь ты никуда не пойдёшь.
— Да я и не собиралась! Чего вам надо?! — возмутилась вампирша, сверкнув алыми глазами.
— Вопросы здесь задаём мы, — сказал я, пристально посмотрев ей в глаза. — Где другой? Где твой напарник?
— Какой ещё напарник? — с вызовом спросила вампирша, вскинув голову.
— Не делай вид, будто не понимаешь. Где он? — повторил я, стараясь говорить твёрдо.
— Я не знаю! Я не сделала ничего плохого, пустите меня! — она дёрнулась, но наручники держали крепко — от их прикосновения кожа слегка дымилась.

— Тогда скажи, что ты здесь делаешь? Особенно когда прошлой ночью две жертвы были обескровлены. Всё указывает на тебя, — я сделал шаг ближе, стараясь уловить малейшую эмоцию на её лице.
— Это не я, — уверенно и твёрдо сказала вампирша. — Я не убиваю людей. И вообще я питаюсь кровью животных.

— Не ври! Ты серьёзно думаешь, что мы поверим в это «совпадение»? — с усмешкой говорит Гермиона, скрестив руки на груди. Её палочка чуть заметно дрогнула в руке.

— Она говорит правду, — произношу я. Гермиона изумлённо смотрит на меня, её брови удивлённо взлетели вверх.
— Ты серьёзно, Джейс? — в её голосе звучит недоверие пополам с раздражением.

Вампирша, услышав моё имя, с удивлением смотрит на меня. В её взгляде мелькает что‑то вроде узнавания.

— Тебя зовут Джейс? — тихо переспрашивает она.

— Да… А что? — я невольно напрягся. Что‑то в её тоне насторожило меня.

— Ты вырос в приюте сестёр Тихого Милосердия? — она произносит это так, будто проверяет какую‑то догадку.
Я удивлён. Маска профессионального хладнокровия и равнодушия наконец спадает. Откуда вампирша знает обо мне? О том, что я рос в приюте сестёр?

— Откуда ты знаешь обо мне? Кто ты такая?! — потребовал я, приставив кол к её сердцу. Но она даже не вздрогнула — лишь слегка приподняла подбородок, глядя мне прямо в глаза.

— Я… знаю твою сестру, — тихо произносит она.

«Сестру?..» — мысль ударяет, как молния. Я окончательно запутался и был обескуражен. В груди зашевелилось что‑то давно забытое — надежда, смешанная с тревогой.
Гермиона внезапно нахмурилась, шагнула вперёд:

— Не заговаривай зубы, вампирша! Джейс, не слушай её! Это какая‑то ловушка.

Я взял вампиршу за плечи и прижал к стволу дерева, навис над ней и зашипел:

— Откуда? Расскажи мне всё по порядку!

— Думаю, будет правильнее, если Кара сама расскажет тебе, — она говорит это спокойно, почти мягко, и в её глазах я вижу что‑то, чего не ожидал увидеть у вампира — искренность.
— Кара? Это её имя? — мой голос звучит хрипло,словно я не произносил ни слова уже много дней.

— Да. Она искала тебя пять лет, — тихо отвечает вампирша, и в её взгляде мелькает что‑то, чего я не могу распознать: то ли искренность, то ли искусная маска.
Я представил себе её. Кара. Имя звучит мягко, будто шёпот ветра в сухой траве. У меня никогда не было никого близкого по крови. Я рос в приюте, где монашки издевались над детьми, а стены пахли плесенью и страхом. У меня был только один друг, веснушчатый мальчишка с вечно разбитыми коленками. Мы делили последний кусок хлеба и мечты о свободе. 
В груди поселилась надежда — тёплая, почти забытая, — но я быстро пришёл в себя. Резко выдохнул, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. А вдруг вампирша обманывает? И это действительно ловушка? Они ведь так умеют: говорить нужные слова, смотреть в глаза, играть на струнах души, которую ты думал давно омертвела. Но откуда она так много знает обо мне? Откуда знает про приют, про то, что я был один?

— Джейс, не верь ей, вампиры — мастера обмана! — Гермиона шипит за моей спиной.Её голос дрожит от напряжения, а в тоне сквозит неприкрытая настороженность.

— Как мне понять, что ты врёшь? — я оборачиваюсь к вампирше, вглядываясь в её лицо в поисках малейшей фальши. Её глаза не бегают, взгляд прямой — но разве это что‑то значит? Вампиры умеют скрывать эмоции лучше людей.
— Кара говорила, что она была в пелёнке с её именем, — продолжает вампирша настойчиво. — Оно было шито золотыми нитями на вязаной пелёнке.
Я делаю несколько шагов назад, будто меня ударили в грудь. Воздух вдруг становится густым, тяжёлым, и мне трудно дышать. В висках стучит, а в памяти всплывает вещица — которую я нашёл в приюте: крошечная пелёнка с вышитыми золотыми буквами «Джейс».
— В такой же пелёнке, с именем «Джейс»… Меня нашли у крыльца приюта, — шепчу я, и слова звучат чуждо, будто принадлежат кому‑то другому.

Гермиона подходит ближе и осторожно касается моего плеча. Её пальцы слегка дрожат.

— Джейс… — в её голосе слышится неподдельная тревога.

— Подожди… — я поднимаю руку, останавливая её. Мысли мечутся, сталкиваются, выстраиваются в пугающую картину. — Мою сестру… Её тоже бросили?
— Да, — тихо подтверждает вампирша. Её голос звучит мягче, чем раньше, почти виновато. — Вашу мать звали Кристьенна. Она оставила Кару у порога дома своего отца. Её вырастила сестра вашей матери — Мелиса.
— А меня она оставила у приюта… — горько усмехаюсь я. Усмешка выходит кривой, болезненной. — Значит, нас обоих… просто выбросили? Как ненужную вещь?
Гермиона делает шаг вперёд, но я отступаю, поднимая руку:

— Не надо, — говорю я твёрже. — Дай мне минуту.
Я встаю и пинаю со всей силы камень — тот с глухим стуком отлетает в сторону, ударяется о ствол древнего дуба и катится в густую траву. Грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается: ярость и тревога бурлят внутри, мешая собраться с мыслями. Я сжимаю и разжимаю кулаки, делаю глубокий вдох, считая про себя до десяти — нужно взять себя в руки.
Потом оборачиваюсь к вампирше. Её бледное лицо в свете луны кажется высеченным из мрамора.
Я смотрю ей прямо в глаза и твёрдо говорю:

— Я хочу видеть сестру!