11 глава

Король Клыкастого царства Лиам стоял на высокой каменной башне, возвышающейся над столицей вампиров. Внизу, на площади, строились ряды воинов — бледные лица, горящие решимостью глаза, острые клинки. Армия готовилась выступить против нечисти, нарушившей древний договор.

Лиам поднял руку — и гул голосов стих. Тысячи глаз обратились к нему. Его голос, глубокий и властный, разнёсся над площадью:

— Нечисть относится ко мне! — прогремел он. — Вампиры, оборотни, русалки и прочая мистическая родня — мы все одна семья. Но давным‑давно наши прапрапрапрадеды заключили с людьми перемирие: мы не соваемся на их земли, они — на наши. Равновесие должно сохраняться.
Он сделал паузу, и в воздухе повисло напряжение.
— Но нечисть нарушила наш закон! — продолжил Лиам, и его голос зазвучал жёстче. — Они вышли из болот, напали на деревни, похитили людей. Это не просто преступление — это вызов всему мистическому миру. Мы не можем допустить, чтобы хаос поглотил порядок. Нечисть поплатится за это!

Воины ответили дружным рёвом. Кто‑то вскинул меч, кто‑то ударил древком копья о брусчатку.

— Я посылаю вас не ради войны, а ради справедливости, — уже спокойнее произнёс король. — Наша цель — не истребить, а восстановить равновесие. Уничтожить тех, кто предал договор, и показать: закон един для всех.
Он обернулся к своему советнику — высокому вампиру с серебряными волосами:
— Передай людям: пусть остаются в безопасности. Пусть сидят в бункерах и подвалах, пока мы не очистим земли от угрозы. Мы защитим их — не потому, что они слабее, а потому, что перемирие — это святое.

Советник склонил голову:
— Будет исполнено, ваше величество.

Лиам снова обратился к армии:
— Вампиры! Ваша скорость и сила нужны нам. Вы будете разведчиками и ударной силой.
Из рядов вышли несколько воинов, поклонились.

— Оборотни! Ваша чуткость и мощь помогут выследить врагов. Вы — наши следопыты и стражи флангов.
Волки в человеческом обличье рыкнули в знак согласия.

— Русалки! Воды рек и озёр под вашим контролем. Перекройте пути отступления, следите за болотами — именно оттуда идёт зараза.
Из толпы выступила группа с мерцающей кожей и длинными волосами. Они склонили головы.

— Все остальные — в основной строй. Действуем слаженно, быстро, безжалостно. Но помните: мы не каратели, а хранители порядка.

Армия грянула единым голосом:
— За порядок! За равновесие! За Клыкастое царство!
Лиам кивнул, обнажил меч — клинок вспыхнул холодным светом в лучах восходящего солнца.
— Вперёд! — отдал он приказ. — Пусть нечисть узнает: договор нерушим. А те, кто его нарушает, будут стёрты с лица земли.

Войска пришли в движение. Вампиры растворились в тенях, оборотни перекидывались на ходу, русалки скользили к водоёмам. Армия короля Лиама начала наступление.
В этот момент к башне подбежал гонец — запыхавшийся, с разорванным рукавом. Он упал на колено перед королём:
— Ваше величество! Донесение с болот… Там видели следы. Много следов. И… — он сглотнул, — они ведут к дворцу. К дворцу.
Лицо Лиама окаменело. Он резко повернулся к советнику:
— Ускорить наступление. И отправить отряд к дворцу — немедленно.
— Нечисть ответит за всё, — тихо произнёс он. — И за страх, и за боль, и за нарушение договора. Порядок будет восстановлен.

           Застолье во дворце

Большой зал дворца утопал в мягком свете сотен свечей — они мерцали в старинных бронзовых подсвечниках, отбрасывая танцующие блики на резные деревянные панели стен. Гирлянды из полевых цветов — ромашек, васильков и колокольчиков — переплетались с ветвями плюща, создавая ощущение летнего сада посреди каменных стен.
Стол, накрытый белоснежной скатертью с золотой вышивкой по краям, ломился от яств: румяные пироги с дичью источали пряный аромат, рядом красовалась запечённая рыба в пряных травах, окружённая дольками лимона; горы фруктов — сочные яблоки, виноград, персики — переливались всеми оттенками красного, жёлтого и фиолетового; мёд в хрустальных сосудах искрился, словно жидкое золото, а кувшины с ягодным морсом манили своим насыщенным рубиновым цветом.

Кара и Самуэль сидели рядом — он занял место по правую руку от неё, как всегда, даже в гостях. Но оба тщательно скрывали свои истинные чувства: положение дяди и племянницы накладывало строгие ограничения.
Самуэль держался холодно и отстранённо. Его осанка была безупречна — прямая спина, слегка приподнятый подбородок, руки спокойно лежат на столе. Он вежливо отвечал на вопросы соседей, поднимал бокал в тостах, разливал вино с безупречной грацией, но в глубине глаз таилось что‑то, что выдавало его с головой — каждый раз, когда он незаметно бросал взгляд на Кару.
Кара, в свою очередь, старалась вести себя подчеркнуто почтительно. Она обращалась к Самуэлю исключительно «дядя Самуэль», говорила сдержанно, избегала прямого взгляда — но её пальцы слегка дрожали, когда она брала бокал, а щёки то и дело покрывались лёгким румянцем. Она машинально теребила край салфетки, складывая и раскладывая её, будто это могло помочь унять волнение.

— Хочешь, нарисую тебя? После ужина, — возбуждённо предложила Николетта (Веснушка), её глаза загорелись творческим вдохновением. Она сидела напротив, рядом со своим мужем Тристаном. Её тёмные волосы были небрежно собраны в пучок, несколько прядей выбились и падали на лицо, а пальцы, испачканные краской, сжимали вилку.
— Да, можно, — кивнула Кара, стараясь говорить ровно. Она взяла кусочек мясного пирога, но почти не почувствовала вкуса — слишком остро ощущала присутствие Самуэля рядом. Аромат трав и мяса будто растворился в воздухе, вытесненный едва уловимым запахом его одеколона — древесным, с нотками лаванды.

Тристан взял маленькую ладошку своей жены и нежно поцеловал испачканные в краске пальцы.
— Опять ты за своё, дорогая. Она написала портреты всех в этом дворце, — с тёплой улыбкой сказал он. — Даже слуг и стражников. Ты не пожалеешь, Кара. Веснушка прекрасно рисует.

— А почему Веснушка? — с улыбкой спросила Кара, стараясь не смотреть в сторону Самуэля.
— Потому что я родилась весной, — пояснила Николетта, слегка покраснев. — Мама говорила, что в день моего рождения всё вокруг было усыпано цветами, а на щеках выступили веснушки, будто солнечные брызги.

Первая жена Тристана, Лиана, была занята дочерью. Малышка Равия, с пухлыми щёчками и светлыми кудряшками, сидела у неё на коленях, пока мать кормила её луковым супом. Кара невольно залюбовалась этой картиной: Лиана мягко вытирала салфеткой испачканный ротик дочери, а та смеялась и пыталась поймать ложку. Солнечный луч, пробившийся сквозь витражное окно, позолотил их волосы, создав вокруг них ореол тепла и уюта.
Гаспар, как всегда строил глазки молодой девушке за столом. Он подмигнул ей, и та закатила глаза. Мелиса, заметив это, наклонилась к сыну и шёпотом отчитала его:
— Она твоя кузина, прекрати.
— Брось, мам. Не сдалась она мне… — громко прошептал Гаспар, но так, чтобы все услышали.

Девушка, конечно же, расслышала его слова. Она приподняла бровь, но вместо обиды в глазах мелькнула насмешка. Гаспар, ничуть не смутившись, послал ей воздушный поцелуй.

Самуэль продолжал холодно и сдержанно беседовать с соседом, но Кара краем глаза замечала, как его взгляд то и дело возвращается к ней. В тот момент, когда их глаза случайно встретились, он тут же отвернулся, будто обжёгся, и сделал вид, что крайне заинтересован картиной на стене — пейзажем с изображением горного озера в закатных лучах.
Ложка для супа выскользнула из пальцев Кары и упала под стол. Звук получился неожиданно громким в общем гуле разговоров.

— Я достану! — Николетта нырнула вниз.

Через мгновение она выпрямилась с ложкой в руке, но её глаза лукаво блестели. Под столом она успела заметить, как Самуэль на долю секунды коснулся рукава Кары, пока та наклонялась. Его пальцы скользнули по ткани платья — едва ощутимо, почти неощутимо, но этого хватило, чтобы Кара вздрогнула и поспешно выпрямилась.
Весь остаток ужина Николетта украдкой наблюдала за парочкой. Кара старательно поддерживала беседу с Лианой, слишком усердно размешивала суп, слишком внимательно рассматривала узоры на скатерти — замысловатые завитки виноградных листьев и гроздей. Самуэль же сохранял ледяное спокойствие — но время от времени его взгляд скользил по Каре: по линии её шеи, по изгибам плеч, по тому, как она закусывала губу, задумавшись, по тому, как свет свечей играл в её волосах, отливающих медью.

«Так вот оно что, — думала Николетта с улыбкой. — Они влюблены. И так старательно это скрывают, что это видно всем, кроме них самих».
Она поймала очередной быстрый взгляд Самуэля — он смотрел на Кару, пока та этого не видела, — и едва заметно подмигнула ему. Самуэль на мгновение замер, затем слегка покраснел и поспешно отвёл глаза, сделав вид, что крайне заинтересован разговором с Тристаном о последних охотничьих трофеях.

После ужина Николетта подошла к Каре:
— Пойдём? Я возьму кисти, и мы найдём тихое место для портрета.

— С удовольствием, — Кара встала, стараясь не смотреть в сторону Самуэля, но не смогла удержаться и бросила короткий взгляд в его сторону.
Он кивнул ей — едва заметно, почти незаметно, — но в этом кивке было столько невысказанных слов.

Николетта, заметив этот обмен взглядами, тихонько рассмеялась:
— Кажется, я буду рисовать не только тебя, Кара. В этом портрете обязательно должна быть частичка его взгляда.

Кара покраснела, но промолчала. Самуэль сделал вид, что поглощён разговором с Тристаном, но Кара заметила, как дрогнули уголки его губ в едва заметной улыбке — той самой, которую он дарил только ей.
Вместе с Николеттой Кара направилась в соседнюю гостиную. По пути она оглянулась через плечо — Самуэль смотрел им вслед. Их взгляды встретились на мгновение, и в этом взгляде было всё то, что они так тщательно скрывали: нежность, тоска, любовь. Но тут же он отвернулся, вновь надев маску холодного достоинства.

В гостиной на мольберте уже стояла чистая холстина, а на столе лежали кисти и баночки с красками. Николетта улыбнулась Каре:
— Садись вот сюда, у окна. Свет сейчас идеальный — мягкий, золотистый. Я хочу поймать этот момент… и кое‑что ещё.
Кара села, расправила платье и подняла глаза на подругу. В её взгляде читалась благодарность — за понимание, за деликатность, за то, что Веснушка увидела то, что они пытались скрыть.
Николетта (Веснушка) виртуозно управлялась с кистью — её пальцы двигались легко и уверенно, нанося мазок за мазком. Она то отступала на шаг, оценивая работу целиком, то вновь склонялась над холстом, добавляя тонкие штрихи.

Кара сидела у окна в гостиной, залитой мягким вечерним светом. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь витраж, играли на её лице, создавая причудливые цветные блики: алые, синие, золотистые. Она старалась сохранять спокойную позу, но время от времени ловила себя на том, что взгляд невольно скользит в сторону двери — словно она надеялась, что Самуэль вот‑вот появится.
Николетта работала молча, лишь изредка просила Кару чуть повернуть голову или приподнять подбородок. В комнате царила уютная тишина, нарушаемая лишь лёгким шуршанием кисти по холсту, тиканьем старинных часов в углу и редким шорохом листьев за окном.
Сначала Веснушка наметила основные контуры углём — лёгкие, почти невидимые линии, обозначающие овал лица, изгиб шеи, линию плеч. Затем взяла тонкую кисть и начала прорабатывать детали:

Глаза. Николетта долго изучала цвет глаз Кары — не просто карий, а сложный оттенок с золотистыми искорками вокруг зрачка и едва заметной серо‑зелёной каймой по краю радужки. Она наносила краску тонкими слоями, создавая глубину взгляда: сначала тёмный контур, затем светлые блики на зрачке, крошечные белые точки — отражение света.

Кожа. Веснушка смешала несколько оттенков охры и розового, чтобы передать естественный тон кожи Кары — не фарфоровую белизну, а живой, тёплый цвет с лёгким румянцем на скулах и чуть более бледными висками. Кончиком кисти она наметила тонкие тени под скулами и возле крыльев носа, придавая лицу объём.

Волосы. Пряди цвета тёмной меди ложились на холст длинными, плавными мазками. Николетта использовала разные оттенки рыжего и коричневого, добавляя золотистые блики там, где свет касался волос. Она специально оставила несколько выбившихся локонов у виска — это придавало портрету естественность.

Губы. Художник долго подбирала нужный оттенок: не ярко‑красный, а мягкий, розовато‑бежевый, с чуть более тёмной линией по контуру и светлым бликом посередине нижней губы.

Одежда. Платье Кары — светло‑голубое, с кружевной отделкой — потребовало особой тщательности. Николетта наносила крошечные мазки белого и серебристого, имитируя блеск кружева, и чуть затемнила складки ткани, чтобы подчеркнуть фактуру.

— Почти готово, — наконец прошептала Николетта, отступая на шаг и прищуриваясь. — Ещё пара штрихов…
Она добавила последние акценты:

чуть ярче выделила блеск в глазах Кары — два крошечных белых пятнышка, как отражение далёких звёзд;

подчеркнула линию скул лёгким прикосновением охры;

наметила тончайшую тень под нижней губой, придав объём;

добавила несколько бликов на кружево платья — будто солнечные зайчики запутались в узоре.

Затем отложила кисть и улыбнулась:
— Готово. Что скажешь?
Кара поднялась со стула и подошла ближе к холсту. На неё смотрела почти она сама — но какая‑то иная, более глубокая: в глазах читалась затаённая грусть, в изгибе губ — нежность, а весь облик дышал какой‑то особенной, тихой силой. Особенно поражали глаза — они казались живыми, будто могли заглянуть в душу.

— Веснушка… — выдохнула Кара, не находя слов. — Это… невероятно. Ты поймала что‑то такое, чего я сама в себе не видела. Будто ты заглянула мне в сердце и перенесла это на холст.

— Я просто увидела то, что есть, — мягко ответила Николетта. — Ты прекрасна, Кара. И в тебе столько света…
В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошёл Питер. Его кудрявые светло‑каштановые волосы непослушно вились вокруг головы, будто их только что растрепал ветер; вздёрнутый кончик носа придавал лицу озорное выражение, а ярко‑зелёные глаза сверкали любопытством. Он был одет в простую льняную рубашку и короткие штаны — совсем по‑мальчишески.
— Кара! — радостно воскликнул Питер, широко улыбаясь. — Я тебя искал по всему дворцу! Думал, ты в саду или… — Он замер на полуслове, заметив холст. Его глаза расширились от восхищения. — Веснушка, у тебя талант! — произнёс парень, подходя ближе и вглядываясь в портрет. — Ты не просто нарисовала её — ты передала её душу. Смотри, как свет играет в её глазах! И вот тут, у виска, — будто солнечный зайчик застрял в волосах…

Николетта слегка покраснела от похвалы:
— Спасибо, Питер. Мне было легко — Кара прекрасная модель.
Питер повернулся к Каре. В его взгляде читалось искреннее восхищение — чистое, непосредственное. Но за восторгом таилось что‑то ещё: робкая, трепетная нежность, которую он не умел скрыть. Он на мгновение замялся, потом выпалил:
— Кара, ты такая красивая! На портрете ты похожа на принцессу из тех сказок, что мне бабушка рассказывала. А Веснушка — настоящая волшебница, раз смогла такое нарисовать!

Кара улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Она подошла к мальчику и осторожно положила руку ему на плечо:
— Ты всегда умел говорить приятные вещи, Питер. Помню, как в детстве ты рисовал меня углём на заборе, — тихо сказала она сейчас, стараясь скрыть неловкость. — Говорил, что я похожа на фею.

Питер заливисто рассмеялся, но в его смехе прозвучала нотка горечи:
— Да, было дело… А ты тогда рассердилась, что я испортил забор, и заставила меня его белить. Но я всё равно считал, что получилось здорово.
Николетта, уловив напряжение между ними, поспешила разрядить обстановку:
— Значит, талант передаётся по наследству! Может, я возьму тебя в ученики, Питер? Будешь моим помощником — растирать краски, мыть кисти…
— С удовольствием! — тут же откликнулся мальчик, стараясь выглядеть бодрым. — А можно я буду смотреть, как ты рисуешь? И учиться у тебя?

— Конечно, — улыбнулась Николетта. — Приходи завтра, я как раз буду писать этюд с цветов в зимнем саду.

— Обязательно приду! — Питер снова посмотрел на портрет. Его взгляд задержался на лице Кары чуть дольше, чем нужно.
Кара, заметив это, мягко сказала:
— Питер, будь добр, отнеси портрет в мою комнату. Поставь его на комод, рядом с фарфоровой вазой. Только осторожно, не задень раму — Веснушка так старалась, нельзя испортить её работу.

Питер просиял:
— Конечно, Кара! Конечно, я отнесу! — Он осторожно приподнял холст. — Буду нести, как самое дорогое сокровище! –– торжественно пообещал Питер, делая вид, что готов поклониться портрету.
— Вот и хорошо, — улыбнулась Кара. — Спасибо тебе.

Все трое рассмеялись. Питер бережно обхватил холст обеими руками и направился к двери. Перед тем как выйти, он обернулся и бросил на Кару взгляд — полный преданности и всё той же робкой любви.

Как только дверь за ним закрылась, Кара тяжело вздохнула и опустилась в кресло:
— Я не хотела его ранить… Но я не могу притворяться. Я люблю его, но как младшего брата. Он такой добрый, искренний — я не заслуживаю его чувств.
Николетта присела рядом и взяла подругу за руку:
— Он ребёнок, Кара. Его чувства настоящие, но он ещё не понимает, что такое настоящая любовь. Со временем это пройдёт, или перерастёт во что‑то другое.
— А если не пройдёт? — тихо спросила Кара. — Если он будет помнить это годами?
— Тогда ты будешь рядом, — мягко сказала Николетта. — Будешь поддерживать его, помогать взрослеть. И когда он станет мужчиной, возможно, найдёт ту, кто ответит ему взаимностью. А пока… пока ты можешь быть для него опорой. Не отталкивай его совсем.
Кара задумалась. В её сердце боролись два чувства: вина за то, что невольно ранила Питера, и нежность к этому мальчику, который так искренне её любил.

— Ты права, — наконец сказала она. — Я постараюсь быть добрее. Не стану избегать его, но и не дам ложных надежд.

Николетта улыбнулась и обняла подругу:
— Вот и хорошо. А теперь давай вернёмся к гостям? Думаю, Питер будет рад увидеть тебя среди них — даже если не сможет сказать всего, что чувствует.
Кара кивнула, последний раз взглянула на место, где только что стоял портрет, и улыбнулась.

                      ***

Самуэль сидел у окна в малой гостиной дворца, невидящим взглядом уставившись на сад за стеклом. Солнечный свет, обычно казавшийся ему тёплым и приветливым, теперь резал глаза. В голове стоял странный гул — будто кто‑то шептал на незнакомом языке, и слова эти царапали изнутри.

Он вздрогнул, когда дверь тихо открылась. В комнату вошла Мелиса. Она замерла на пороге, внимательно вгляделась в его лицо и стремительно подошла ближе.
— Самуэль, милый, ты в порядке? — в её голосе звучала неподдельная тревога. Она коснулась его лба, и её брови сошлись на переносице. — У тебя жар! Почему ты не сказал?

— Всё в порядке, — машинально отозвался Самуэль, пытаясь улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой. — Просто устал немного.

Мелиса не поверила. Она опустилась на колени рядом с его креслом, взяла его руку — пальцы были холодными и влажными. Кожа Самуэля приобрела нездоровый землистый оттенок, под глазами залегли тёмные круги.

— Ты бледен, как полотно, — твёрдо сказала она. — И дрожишь. Посмотри на себя!
Самуэль хотел возразить, но в этот момент в голове снова зазвучал шёпот — тихий, настойчивый, будто сотни голосов шептали одновременно. Он поморщился, сжал пальцами подлокотники кресла.

— Что это? — прошептал он. — Эти голоса… Они не дают покоя. Сны… ужасные сны. Будто я снова там, в болоте, а тварь тянет ко мне когти…

Мелиса побледнела. Она вспомнила рассказы о проклятиях нечисти — о том, как их когти несли не просто рану, а заразу, поражающую тело и разум.

— Рана, — тихо произнесла она. — Покажи.
Самуэль заколебался, потом медленно закатал рукав рубашки. Повязка была чистой, но под ней, сквозь ткань, проступало странное тёмное пятно — будто чернила растеклись под кожей, образуя причудливые узоры. Края раны слегка светились тусклым фиолетовым светом.

— О боги… — выдохнула Мелиса. — Самуэль, почему ты молчал?

— Не хотел беспокоить, — он опустил глаза. — Это всего лишь царапина. Я думал, заживёт…

— Это не просто царапина, — перебила она. — Это проклятие. След когтя нечисти. Оно отравляет тебя изнутри.
Она поднялась, решительно сжала губы:
— Сиди здесь. Я позову целителя. Никуда не уходи и не пытайся встать — силы тебе ещё понадобятся.

Самуэль хотел было возразить, но силы вдруг покинули его. Голова закружилась, голоса в ушах стали громче, превращаясь в единый гул. Он откинулся на спинку кресла, чувствуя, как жар опаляет изнутри.

— Мелиса… — слабо позвал он.

Сестра обернулась уже у двери:
— Я быстро. Держись, брат. Мы найдём способ это снять. Обещаю.
Она выбежала из комнаты, а Самуэль закрыл глаза. Перед внутренним взором снова возникло болото, чёрный котёл, горящие красные глаза… и шёпот, шёпот, который теперь звучал отчётливо:
«Ты наш… ты уже наш…»

Он сжал кулаки, пытаясь отогнать наваждение.
— Нет, — прошептал он. — Я не ваш. И никогда не буду.

Самуэль избегал Кары — старался держаться в стороне, появлялся только там, где это было необходимо по долгу службы. Он знал: если она увидит его слабость, если догадается о проклятии — начнёт беспокоиться, пытаться помочь. А он не хотел её подвергать опасности. Не хотел, чтобы она тратила силы на него, когда мир вокруг рушится.

Однажды Кара всё же поймала его в коридоре, ведущем к оружейной.

— Самуэль, — окликнула она, — ты уже неделю словно призрак. Что происходит? Почему избегаешь меня?

Он остановился, но не обернулся. Пальцы невольно сжались, будто пытаясь сдержать боль, которая пульсировала в руке под повязкой.
— Ничего не происходит, — ответил он ровным голосом. — Просто много дел. Армия короля Лиама на подходе, нечисть всё ближе. Нужно быть начеку.

Кара подошла ближе, вглядываясь в его лицо.

— Ты бледен. И взгляд… словно ты где‑то далеко.

— Я в порядке, — отрезал он, наконец повернувшись к ней. — Просто устал.
Она нахмурилась, сделала шаг вперёд, протянув руку, будто хотела коснуться его плеча. Самуэль отшатнулся — резко, почти грубо.
— Не надо, — произнёс он жёстче, чем хотел.

Кара замерла, в её глазах мелькнуло что‑то — обида, недоумение.

— Что с тобой? — тихо спросила она. — Ты ведёшь себя так, будто я враг.
Самуэль стиснул зубы. Ему хотелось всё ей рассказать — про шёпот в голове, про тёмные узоры под кожей, про страх, что проклятие нечисти поглотит его разум. Но он не мог. В этот момент боль в руке вспыхнула с новой силой, а голоса в голове зазвучали громче, нашептывая: «Ослабь защиту… Отпусти… Она всё равно уйдёт, когда узнает, какой ты теперь…»

— Потому что так будет лучше, — сказал он холодно, глядя куда‑то мимо неё. — Лучше для тебя.

— Лучше? — её голос дрогнул. — Как это может быть лучше? Я же вижу, что ты страдаешь!
— Ты ничего не видишь! — он повысил голос, чувствуя, как проклятие давит на разум, подталкивая к жестокости. — И не нужно. Просто оставь меня в покое.
— Самуэль… — Кара сделала ещё одну попытку подойти ближе.

Но он оттолкнул её — резко, с силой, от чего она едва не потеряла равновесие.

— Уйди! Оставь меня в покое! Глупая девчонка! — выкрикнул он, сам поражаясь собственной ярости.

Кара отступила на шаг, прижав ладонь к груди. Её глаза наполнились слезами, губы задрожали. Она пыталась что‑то сказать, но слова застряли в горле.

— Хорошо, — прошептала она наконец, и голос её звучал так тихо, будто принадлежал кому‑то другому. — Если ты так хочешь…
Развернувшись, она побежала прочь, не разбирая дороги, слёзы застилали глаза. Самуэль остался стоять на месте, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль в руке вспыхнула с новой силой, тёмные линии под кожей словно запульсировали в такт биению сердца. Шёпот в голове стал громче: «Вот так… Оттолкни их всех… Ты наш…»

Он стиснул зубы, заставил себя выпрямиться.

— Нет, — прошептал он. — Я не стану их марионеткой. Ни за что.

Собравшись с силами, он направился в сторону своей комнаты. Нужно было найти способ снять проклятие — и сделать это в одиночку. Пока оно не успело навредить тем, кто ему дорог.
Позже той же ночью Самуэль сидел у окна, закатав рукав. Рана выглядела хуже: фиолетовое свечение стало ярче, узоры расползлись выше по предплечью. Он осторожно коснулся кожи — та была ледяной, хотя всё тело горело от жара.

В дверь тихо постучали.

— Самуэль? — голос Кары. — Я знаю, что ты там. Открой, пожалуйста.

Он замер, борясь с собой. Проклятие нашептывало: «Не открывай. Забудь её. Ты один. Всегда был один». Самуэль сжал кулаки, пытаясь заглушить и голоса, и стук сердца, и этот настойчивый стук в дверь.

— Уходи, Кара, — глухо произнёс он, не отрывая взгляда от узоров на руке. — Мне не нужна твоя помощь. Оставь меня.
За дверью повисла тишина. Потом он услышал, как она вздохнула — глубоко, прерывисто.

— Хорошо, — сказала Кара тихо, но твёрдо. — Но я буду здесь. Рядом. Даже если ты не откроешь дверь. Даже если будешь гнать меня прочь. Я не уйду далеко. Потому что знаю: когда‑нибудь ты позволишь мне помочь.

Шаги затихли, но Самуэль всё ещё слышал её присутствие за дверью — словно она действительно осталась где‑то поблизости. Он закрыл глаза, чувствуя, как боль в руке и тяжесть в душе смешиваются в один клубок.
Шёпот в голове на мгновение затих, будто озадаченный её упорством. Самуэль глубоко вздохнул, сжал край стола. Он понимал: чем дольше он отталкивает Кару, тем больнее ей становится. Но он также знал — пока проклятие внутри него, она в опасности.

— Прости, Кара, — прошептал он в пустоту комнаты. — Когда‑нибудь ты поймёшь, почему я так поступил. А пока… оставайся в безопасности. Без меня.

Он поднялся, подошёл к камину и бросил в огонь старую книгу с записями о древних проклятиях — ту самую, которую нашёл накануне. Пламя жадно охватило страницы. Самуэль смотрел на огонь, стиснув зубы.
— Я сам со всем разберусь, — произнёс он твёрдо. — Даже если это значит потерять её на время. Главное — спасти. Любым способом.

Самуэль спал на кровати, прерывисто дыша. Кожа раны горела, тёмные узоры расползлись выше по руке, пульсируя тусклым фиолетовым светом. Цвет лица стал землистым, под глазами залегли глубокие тени. Разные глаза Самуэля, прежде яркие и решительные, теперь были мутными, почти бесцветными — будто сама жизнь понемногу покидала его.

Мелиса склонилась над братом, осторожно прижала губы ко лбу и тут же отпрянула — настолько сильным был жар.

— Горячий… — прошептала она, сжимая край одеяла. — Что же делать?

— Мелиса, я справлюсь, — произнёс Самуэль хрипло. — Иди. Не стоит тратить на меня столько времени.
— И как ты справишься, если даже лекари не знают, что делать? — голос Мелисы дрогнул, но она взяла себя в руки, стараясь говорить твёрдо. — Они сказали, что это проклятие нечисти… Такого раньше не встречали. Ни противоядий, ни обрядов — ничего проверенного.

Она провела рукой по его волосам, стараясь унять дрожь в пальцах.
— Благо, что хотя бы нечисть отступила назад, — добавила она чуть тише. — Армия короля Лиама отбросила их к болотам. У нас есть время… Но сколько?

Самуэль закрыл глаза, сглотнул. В голове снова зазвучал шёпот — тихий, настойчивый, будто сотни голосов шептали одновременно: «Ты уже наш… Скоро совсем наш…»
В этот момент дверь тихо приоткрылась, и в комнату вошла Кара. Её взгляд сразу упал на бледное лицо Самуэля, на тревожную позу Мелисы рядом с кроватью.

— Как он? — тихо спросила Кара, подходя ближе.

Мелиса обернулась, слегка улыбнулась.
— Жар не спадает, а лекари пока бессильны… Но мы что‑нибудь придумаем. — Она бросила взгляд на брата, затем добавила: — Я, пожалуй, оставлю вас ненадолго. Поговорите. Возможно, ему станет легче от твоего присутствия.

Мелиса мягко коснулась плеча Кары, затем вышла из покоев, тихо прикрыв за собой дверь.
Кара присела на край кровати, желая поговорить с Самуэлем, узнать, как он себя чувствует. Осторожно положила руку на его запястье, лежащее поверх одеяла.

— Самуэль… — начала она мягко. — Как ты? Может, принести что‑то? Отвар, воду?

Самуэль демонстративно отвернулся к стене, избегая её прикосновения.

— Самуэль, почему ты так? — в голосе Кары прозвучала искренняя растерянность. — Мы же вроде поладили…

— С чего ты это взяла? — глухо отозвался он, не поворачиваясь.

— Ну… ты спасал меня не раз, заботился, — она говорила осторожно, будто боясь спугнуть его. — Я думала, мы стали ближе.

Самуэль усмехнулся — горько, почти издевательски.
— Я твой дядя, — произнёс он жёстко. — Я обязан заботиться о тебе. Не обольщайся. Я делал это не потому, что хотел, а потому, что должен. Должен заботиться о младших.

Кара замерла на мгновение, пальцы её невольно сжались, потом медленно отпустила его руку.

— Младших? — тихо повторила она. — Ясно.

Её глаза наполнились слезами, но она не позволила им пролиться. Поднявшись с кровати, Кара поспешно вышла из покоев, не оборачиваясь. Дверь тихо щёлкнула за её спиной.

Когда шаги Кары затихли в коридоре, Самуэль медленно повернулся на спину. Он смотрел в потолок, губы его дрогнули.
— Прости меня, Кара… — произнёс он в пустоту комнаты, и голос его прозвучал так тихо, что даже сам он едва услышал эти слова. — Прости… Я не хотел тебя ранить. Но если ты будешь рядом, проклятие может добраться и до тебя. Лучше пусть ты ненавидишь меня, чем погибнешь из‑за меня.

Он закрыл глаза, чувствуя, как боль в руке снова усиливается, а шёпот в голове становится громче. Но теперь к нему добавился ещё один голос — голос Кары, её обиженный взгляд, который он видел перед тем, как она ушла.

Самуэль сжал кулаки, пытаясь сосредоточиться.
— Я должен найти способ снять проклятие, — прошептал он. — Пока оно не разрушило всё, что мне дорого. И пока не причинило вреда тем, кого я…

Он оборвал себя, не договорив. Но в тишине комнаты прозвучало невысказанное: «Кого я люблю».

                      Кара

Я вышла из его комнаты, и тяжёлые двери с тихим скрипом закрылись за моей спиной. В голове ещё звучали его обидные, полные равнодушия слова — будто острые осколки, вонзившиеся в сердце. Слёзы сами текли по щекам, оставляя холодные дорожки на коже. Я вытерла их тыльной стороной ладони, но они всё равно катились снова — бесконтрольно, неумолимо.

Коридор дворца казался бесконечным. Высокие сводчатые потолки, резные каменные колонны, гобелены с древними узорами — всё это сейчас выглядело чужим и враждебным. Я шла, почти не видя дороги, пока не врезалась в кого‑то.

— Кара? С тобой всё в порядке? — раздался знакомый голос.
Я подняла глаза. Передо мной стояла Николетта, или просто Весна, как её звали близкие. Тёмные волосы каре, карие глаза, россыпь веснушек на носу — она всегда напоминала мне солнечный день в хмурую осень. Её взгляд был полон искренней тревоги.

— Да… — я попыталась улыбнуться, но губы дрожали, и улыбка вышла жалкой.

Николетта внимательно посмотрела на меня, слегка склонив голову набок. В её глазах читалось: «Не ври мне».

— Что‑то я в этом сомневаюсь, — мягко сказала она. — Это из‑за Самуэля?

Я вздрогнула, будто от удара.
— Что? С чего ты взяла? — спросила я, стараясь говорить ровно, но голос предательски дрогнул.
— Я же вижу, как вы друг на друга смотрите, — она чуть улыбнулась, но улыбка была сочувственной.
Я опустила взгляд, разглядывая узор на каменном полу.
— Самуэль не чувствует того же, — прошептала я. — Он ясно дал это понять. Он холоден со мной, отстранён… Будто что‑то гложет его изнутри, но он не хочет делиться этим ни с кем.

— Неправда, — Николетта покачала головой. — Я видела, как он на тебя смотрит. Когда думает, что никто не замечает. Будто ты — единственное, что имеет значение. Будто он боится потерять тебя. Но в то же время — будто сам отталкивает.

— Всё равно он не любит меня, — я вздохнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — И мы… не можем быть вместе. Это неправильная любовь. Порочная.
— Любовь не бывает правильной и неправильной, — твёрдо сказала Николетта, беря меня за руку. — Если любишь — надо быть с тем, кого любишь. Зачем усложнять себе жизнь?

Она слегка сжала мою ладонь, и в этом жесте было столько поддержки, что мне вдруг захотелось разрыдаться ещё сильнее. Но я сдержалась.

— Ладно, — продолжила она, чуть улыбнувшись. — Пойдём погуляем? Наконец‑то нечисть ушла, армия короля Лиама отбросила её к болотам. Можно хоть подышать спокойно.
Я оглянулась на дверь комнаты Самуэля. За ней он лежал, бледный и отстранённый, избегал меня, говорил жёсткие слова… Но я не понимала почему. Что с ним происходит? Почему он так резко изменился? Ещё неделю назад он улыбался мне, шутил, помогал с тренировками… А теперь — будто ледяной стеной отгородился.

— Пойдём, — кивнула я, вытирая последние слёзы. — Только… можно сначала зайти к целителю? Хочу узнать, как его состояние. Мне кажется, он плохо выглядит в последнее время. Бледный какой‑то, усталый…

Николетта понимающе кивнула:
— Конечно. Идём.
Мы пошли по коридору, и я чувствовала, как её присутствие рядом немного облегчает тяжесть на сердце. Но образ Самуэля — бледного, с тёмными кругами под глазами, с этим странным, потухшим взглядом — не уходил из головы.

«Он что‑то скрывает, — подумала я. — Но что? Почему не поделится со мной? Разве я не заслуживаю его доверия?»

— Знаешь, — тихо сказала я, когда мы спускались по лестнице в крыло целителей, — я не отступлю. Не сейчас. Он может говорить что угодно, отталкивать меня сколько угодно… Но я не уйду. Пока он жив, пока есть хоть малейший шанс ему помочь — я буду рядом. Даже если он не хочет этого видеть.
Николетта сжала мою руку:
— Вот это другой разговор, — одобрительно кивнула она. — Вот это я понимаю. Настоящая дружба. Настоящая любовь.

Мы переглянулись и улыбнулись — на этот раз по‑настоящему. И хотя боль в сердце ещё не прошла, в душе затеплилась надежда. Слабая, хрупкая, но всё же — надежда.