28. Уйти или остаться

POV Артур

Сознание возвращалось тяжело, с глухой, навязчивой болью в затылке.

Первое, что я ощутил, открыв глаза — это стойкий, въевшийся в подкорку запах. Смесь лимонного чая, сухих аптечных трав, алкогольного перегара и ее духов. Тонкий, сладковатый аромат, от которого у меня в последние недели окончательно сносило крышу.

Я лежал на узкой, отвратительно скрипучей кровати в общежитии. Моя левая нога затекла до немоты, дорогая рубашка была измята так, словно ее жевал рогатый скот, а во рту царил мерзкий засушливый ад — расплата за половину бутылки виски, выпитой перед тем, как я приперся сюда.

Я попытался восстановить в памяти цепочку вчерашних событий. Встреча с попечителями. Бессмысленные цифровые отчеты. Раздражение. Стеклянный взгляд в барную стойку. И эта въевшаяся, отравляющая мысль: её не было весь день. Ни на лекциях, ни в холле. Нигде.

А потом — разбитая дверь, затуманенный алкоголем мозг, гора лекарств из круглосуточной аптеки и... эта чертова узкая кровать.

Я опустил взгляд.

Эмма спала, уткнувшись носом мне прямо в грудь. Ее пальцы все еще сжимали складку моей рубашки на ребрах — конвульсивно, с какой-то отчаянной цепкостью. Без своего боевого макияжа, без этих ядовитых, провокационных шпилек и облегающих юбок, в растянутой серой майке и с растрепанным, съехавшим набок пучком, она выглядела до дикости хрупкой.

Бледная, с темными тенями под глазами, но уже без вчерашнего обжигающего жара. Я осторожно, едва касаясь, приложил костяшку пальца к ее лбу. Температура спала.

Внутри меня мгновенно взвилась холодная, паническая волна.

Что, блядь, я делаю?

Я — Артур Грей. Председатель Синдиката. Человек, подчинивший себе весь факультет, сломавший десяток чужих судеб и контролирующий каждый квадратный метр этого чертова университета. И я ночевал в обшарпанной конуре общежития, втиснувшись в односпальную кровать, чтобы работать грелкой для девчонки, которая еще позавчера открыто вытирала об меня ноги?

Это была не просто слабость. Это была катастрофа. Полная потеря контроля.

Надо было уходить. Прямо сейчас, пока она спит, пока никто из студсовета не увидел меня в этом жалкой, нелепой роли сиделки.

Я аккуратно, сантиметр за сантиметром, начал выпростать руку из-под ее головы, пытаясь разжать ее пальцы на своей рубашке. Старался двигаться бесшумно, не дыша.

Но простыня под нами скрипнула. Эмма вздрагивала, зашевелилась и медленно разомкнула веки.

Ее глаза — мутные, сонные, еще не успевшие вернуть свой привычный ядовитый блеск — уставились на меня. В них не было игры. Не было той дерзкой, провоцирующей стервы, которая дразнила меня. В них застыла чистая, обнаженная, детская уязвимость.

Она посмотрела на мою руку, готовую соскользнуть с кровати, потом подняла взгляд на мое лицо.

— Ты уходишь?.. — прошептала она. 

Голос был тихим, бодрым и запредельно, невыносимо жалостливым.

Этот вопрос ударил по мне сильнее, чем любой ее ядовитый выпадок.

Я замер. Слова застряли где-то в гортани.

Я — человек, у которого всегда готов просчитанный на десять ходов вперед ответ,  сейчас не знал, что сказать. Я не знал, как себя вести. Мне было дико, сумасшедше жалко ее в этом беспомощном, больном состоянии. Мне хотелось прижать ее обратно к себе, укрыть этим скомканным одеялом и сидеть здесь, пока она окончательно не придет в себя.

Но еще сильнее мне было страшно.

Страшно за самого себя. За то, как легко она пробила мою броню. За эту ненормальную, чужеродную для меня заботу, которая прорастала во мне, как опухоль, уничтожая все, чем я был до нее.

— Мне нужно идти, Эмма, — произнес я. 

Голос прозвучал слишком сухо, почти грубо — единственный способ скрыть ту хриплую дрожь, которая рвалась наружу. 

— У меня утром встречи.

Я не смотрел ей в глаза, когда окончательно поднялся с кровати. Рывком поправил измятые манжеты, подхватил с кресла пиджак и сделал шаг к двери, чувствуя, как ее молчаливый, раненый взгляд жжет мне спину словно раскаленное железо.

Я уже занес руку над дверной ручкой, готовый выскочить в коридор и сбежать от этого взгляда, от этой удушающей, липкой нежности, которая ломала меня изнутри.

Но не смог.

Чертов замок словно заклинило. Я стоял спиной к ней, сжимая в кулаке тяжелую ткань пиджака, и слушал ее рваное, едва слышное дыхание. В голове калейдоскопом проносились кадры: ее дерзкий смех в холле, искусанные губы в пустой аудитории, ее пылающий от лихорадки лоб вчера вечером... И этот тихий, раненый шёпот: «Ты уходишь?».

— Блядь, — глухо выдохнул я в дубовое полотно двери.

Я медленно развернулся.

Эмма так и сидела на кровати. Маленькая, бледная, с подогнутыми к груди коленями. Она даже не пыталась защититься — не натягивала одеяло, не закрывалась привычной колючей маской. В ее темных глазах не было злости. Только тихая, болезненная смиренность человека, который ждал, что его бросят, и оказался прав.

И эта ее смиренность добила меня окончательно.

Я сделал три быстрых, размашистых шага назад к кровать. Не говоря ни слова, бросил пиджак на пол, опустился на край матраса и с силой, почти агрессивно притянул ее к себе.

Эмма коротко ахнула, когда мои руки обвили ее талию, но тут же обмякла в моих объятиях, уткнувшись лбом в мое плечо. Я сжал ее так крепко, будто пытался врастить в себя, защитить от всего мира и в первую очередь — от самого себя.

— Дела подождут, — прошипел я ей в растрепанные волосы, чувствуя, как ее пальцы судорожно впиваются в мою рубашку. — Перенесу. Мне наплевать.

— Артур... — слабо пролепетала она, и в ее голосе проскользнула едва уловимая дрожь.

— Молчи, — оборвал я, закрывая глаза и уткнувшись носом в изгиб ее шеи. 

Там все еще пахло аптечной ромашкой и ее теплом. 

— Просто молчи, Эмма. Ты выпила из меня все соки. Ты разрушила всё, что я строил годами. Я должен тебя ненавидеть.

Я почувствовал, как ее грудь вздрагивает от тихого, слабого смешка.

— Ты сам пришел, — прошептала она, и ее горячие губы случайно — или намеренно — коснулись моей шеи у самого воротника.

— Погнался за своими чертовыми инстинктами, — отрезал я, но хватку не ослабил. 

Пальцы сами собой начали медленно поглаживать ее спину через тонкую ткань майки, ощущая каждую косточку ее позвоночника. 

— Полежи еще час. Я закажу еду и нормальный бульон. И только попробуй сказать, что тебе это не нужно.

— Не скажу, — тихо ответила она, зарываясь пальцами в мои волосы на затылке.

Я сидел на этой скрипучей кровати в обшарпанной комнате общежития, чувствуя, как рушится весь мой привычный, холодный мир. Я проиграл эту партию. Проиграл не на арене Синдиката, не в научных спорах, а здесь — на этих скомканных простынях, удерживая в руках болящую, полуживую девчонку, которая стала моей единственной и самой опасной уязвимостью.