27. Сдача позиций

Следующие три дня превратились для меня в сплошную, липкую темноту.

Организм, не выдержавший бесконечного сумасшедшего напряжения, постоянной паранойи и эротической агонии последних недель, просто сдался. Высокая температура валила с ног, тело ломило, а в голове будто пересыпали раскаленный песок. Психологический надлом довершил дело — я физически не могла заставить себя встать, одеться в очередную броню и снова идти на эту арену.

Я забилась в самый дальний угол своей комнаты в общежитии, задернула плотные шторы и с головой ушла в полный самосаботаж.

Никаких шелковых блузок, высоких шпилек или парфюма. Я лежала на разобранной кровати в растянутой, давно потерявшей форму белой майке, с хаотичным, растрепанным пучком на макушке и мокрым полотенцем на лбу. На экране ноутбука без остановки крутился какой-то бессмысленный ситком, но я даже не вникала в сюжет. Я просто смотрела в светящийся прямоугольник, чувствуя себя абсолютно пустой и разбитой.

Около десяти вечера в дверь неожиданно и настойчиво постучали.

Я даже не шелохнулась. Решила, что это Крис или кто-то из старост, и они уйдут, если не получат ответа. Но стук повторился — более тяжелый, требовательный, уверенный.

— Эмма. Открывай, — донесся сквозь дубовое полотно знакомый, чуть сдавленный голос.

Сердце пропустило удар, а затем болезненно заколотилось о ребра. Артур.

— Уходи, — попыталась крикнуть я, но из горла вырвался лишь хриплый, жалкий шепот.

Я откашлялась и пробовала громче.

— Убирайся, Артур. Я спать собираюсь.

Щелкнул ручка. Замок в моей комнате был давным-давно расшатан, и Артур, просто надавив плечом, совал дверь внутрь.

Он стоял на пороге. Без пиджака, с расстегнутым на две пуговицы воротником белоснежной рубашки и чуть съехавшим галстуком. Его обычно безупречно уложенные темные волосы были взъерошены, а в глазах плавал блуждающий, мутный огонь.

От него на метр разило дорогим терпким виски и дымом.

Артур замер, сканируя комнату, а потом перевел взгляд на меня — скомканную в одеялах, с пылающими щеками и растрепанным пучком.

— Ты почему не была на лекциях? — с ходу спросил он.

Голос прозвучал чуть громче обычного, с характерной для нетрезвого человека тяжелой интонацией.

Я с трудом села на кровати, прикрываясь одеялом до подбородка, и попыталась собрать остатки своего яда, хотя горло нещадно драло.

— Что такое, Артур? — прохрипела я, жмурясь от света из коридора. — Любимую игрушку потерял? Скучно стало некому на ухо дразнящие гадости шептать?

Артур медленно переступил порог и закрыл за собой дверь, погружая комнату в полумрак. Он оперся спиной о косяк, засунув руки в карманы брюк, и окинул меня долгим, неприкрыто-тяжелым взглядом.

— Если честно... да, — тихо, без привычной высокомерной защиты выдохнул он, алкоголь явно размыл его внутренние барьеры. — Пиздец как заскучал. Целый день смотреть на пустое место за третьей партой — сомнительное удовольствие.

Он сделал пару шагов вперед. Его слегка штормило.

— Где ты был? — не удержалась я, ощущая, как внутри вспыхивает глухая, болезненная ревность. — Заливаешь глаза в каком-нибудь закрытом клубе с очередными девушками?

— На встрече с попечителями, — буркнул он, подходя к самой кровати. — Три часа унылого дерьма и обсуждения бюджета. Я едва не сдох от тоски, Эмма.

Он наклонился ко мне. Плотный волна запаха алкоголя и мужского жара накрыла меня с головой. Артур протянул руку и бесцеремонно опустил ладонь мне на лоб, откидывая мокрую прядь волос.

Его пальцы были прохладными, и я невольно зажмурилась от наслаждения, но тут же попыталась отпрянуть.

— Блядь... — вырвалось у Артура, голос мгновенно трезвел, в нем прорезались жесткие ноты. — Да ты же горишь.

Он быстро опустил ладонь мне на шею, чувствуя бешено колотящийся пульс и обжигающий жар кожи. Его глаза сузились, муть от виски окончательно рассеялась, уступая место острой тревоге.

— Сколько у тебя? Тридцать восемь? Тридцать девять?

— Не твое дело, — я попыталась сбить его руку, но движения вышли слабыми, смазанными. — Уходи, Артур. Посмотри на меня — я заболела. Ты заразишься и потом будешь винить меня в том, что сорвал свои важные заседания. Убирайся.

— Заткнись, Эмма, — жестко оборвал он, садясь на край моей кровати.

Матрац под его весом прогнулся.

— Я серьезно, уйди! — я упрямо вжалась в угол, закрываясь одеялом. — Мне не нужна твоя жалость. И спасать меня не надо!

Артур молча проигнорировал мою истерику. Он нагнулся, поднял с пола упавшее полотенце, посмотрел на пустую кружку на тумбочке, в которой не было даже воды, и тяжелый вздох вырвался из его груди.

— Ты невыносима. Даже когда едва дышишь, продолжаешь выпускать свои детские иголки, — сказал он, поднимаясь на ноги.

— Артур...

— Сиди тихо, — отрезал он, уже не слушая меня.

Он развернулся и быстрым, размашистым шагом вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Я бессильно откинулась назад на подушки, чувствуя, как к глазам подступают злые, беспомощные слезы. «Ушел. Конечно, ушел. Зачем ему возиться с больной, некрасивой и бесполезной сейчас девчонкой?»

Я закрыла глаза, погружаясь в тяжелое лихорадочное небытие под бубнение сериала.

Прошло около двадцати минут. Дверь снова открылась.

Я с трудом разомкнула веки. На пороге снова стоял Артур. Пальто брошено прямо на стул у входа, рукава рубашки закатаны до локтей. В руках он держал большой пакет из круглосуточной аптеки и два белых бумажных стакана с горячим чаем из университетского автомата.

Он молча подошел, поставил чай на тумбочку и вывалил на одеяло гору упаковок: жаропонижающее, градусник, спрей для горла, витамины и какие-то пластыри от лихорадки.

— Врачу я уже позвонил, он выдал рецепт, — ровным, будничным тоном произнес он, доставая из пакета электронный градусник и протягивая его мне. — Пихай это под мышку и пей чай. И только попробуй еще раз сказать мне уйти.

Я смотрела на гору лекарств на одеяле, потом на Артура. С засученными рукавами белоснежной рубашки, со взъерошенными волосами и легким запахом виски, он выглядел абсолютно чужим в моей обшарпанной комнате общежития. И в то же время — единственным реальным объектом в этой лихорадочной полутьме.

— Ты с ума сшел? — прохрипела я, но градусник все-таки взяла.

Пальцы дрожали, и пластиковый корпус едва не выскользнул на плед.

— Ты здесь не останешься, меня выселят.

— Пусть только попробуют, — сухо отрезал Артур, садясь прямо на край моей кровати.

Простыня натянулась, его колено прижалось к моему бедру через слой одеяла.

— Держи градусник и не делай мне мозги, Эмма. У тебя губы белые.

Он взял с тумбочки один из стаканов, сорвал пластиковую крышку и аккуратно подул на горячий пар. В воздухе разнесся густой запах чая с чабрецом и лимоном.

Градусник пискнул. Артур бесцеремонно вытащил его из-под моей майки, бросив короткий взгляд на экранчик.

— Тридцать восемь и восемь, — его челюсти сжались.

Он молча выдавил из блистера две таблетки жаропонижающего и протянул их мне вместе со стаканом чая.

— Пей.

— Я сама могу...

— Пей, — повторил он жестче, но в его глазах больше не было злости.

Только глухое, давящее упрямство.

Я подчинилась. Сглотнула горькие таблетки, запила обжигающим сладким чаем и откинулась назад на подушки. Голова гудела так, будто внутри бьют в колокола. Напряжение последних дней вперемешку с высокой температурой окончательно выпило из меня все силы. Я закрыла глаза, мелко дрожа под одеялом от подступающего озноба.

Спустя минуту я почувствовала, как матрас снова прогнулся.

Артур не ушел на стул. Он забрался на кровать с ногами, прислонившись спиной к деревянному изголовью, и простым, почти грубым движением притянул меня к себе. Он усадил меня между своих ног, обнимая со спины и укутывая одеялом поверх майки.

— Что ты... — попыталась вырваться я, но его руки замкнулись на моей талии как стальные обручи.

— Заткнись и лежи тихо, — прошептал он мне прямо в макушку.

Его подбородок уткнулся в мои растрепанные волосы, а горячее дыхание обжгло затылок.

— Тебя колотит так, будто ты в проруби.

— Ты заразишься, Артур... — слабо пролепетала я, теряя остатки сопротивления.

Его тело было каменно-твердым и невыносимо теплым. В нем не осталось ни капли той наигранной дистанции, которую он держал в университете.

— Мне плевать, — глухо отозвался он.

Его широкая ладонь легла мне на живот поверх одеяла, прижимая еще ближе к своей груди. Я слышала, как ровно и глубоко стучит его сердце у меня за спиной.

— Если я заболею, ты будешь сидеть со мной. Так что мы в расчете.

Я хотела сказать ему какую-нибудь колкость, напомнить про Синдикат, про его гордость, про то, как он вжимал меня в дверь аудитории. Но лекарство начало действовать, погружая разум в тяжелую, ватную пелену.

Озноб медленно отступал, уступая место мягкому, усыпляющему теплу. Я бессильно уронила голову ему на грудь, запутавшись пальцами в ткани его рубашки.

— Ты невыносим, Грей... — прошептала я уже на грани сна.

— Я знаю, — тихо ответил Артур.

Его пальцы медленно, почти невесомо начали гладить мое плечо, успокаивая, баюкая, смывая весь тот яд, которым мы отравляли друг друга последние недели.

— Спи, Эмма. Я никуда не уйду.