22. Строй мне глазки

Я сидел в своем кресле во главе стола Первой Группы, откинувшись на кожаную спинку, и крутил между пальцев тяжелую металлическую ручку. Лицо застыло привычной, непроницаемой маской.

Но внутри все горело.

Черт бы побрал эту ночь. Черт бы побрал тот бассейн и мою собственную хваленую выдержку. Я привык контролировать всё: Синдикат, Блэквуд, каждый шантаж, каждую чужую слабость. Но вчера в машине, когда моя ладонь лежала на ее мокром бедре, а ее пульс бешено колотился под моими губами... я впервые потерял контроль. Её запах — дикая смесь воды, лилий и чистого, концентрированного упрямства — буквально снес мне крышу.

Меня коробило от самого себя. От того, как сильно мне хотелось сорвать с нее эту чертову мокрую ткань. От того, как легко эта девчонка заставила меня забыть о собственных правилах.

Именно поэтому утром в коридоре я прошел мимо, даже не поведя бровью. Я выжег из своего взгляда все эмоции, превратив их в привычный лед и отвращение. Я должен был вернуть контроль. Показать ей, что она — лишь очередной эпизод, короткая вспышка, которую я легко вычеркну из памяти.

Она должна была ломаться. Искать моего взгляда. Краснеть. Избегать меня.

Но на студенческом приеме в честь открытия научного сезона всё пошло не по моему сценарию.

***

В полутёмном зале с высокими витражными окнами играла приглушенная музыка. Элита Блэквуда вальяжно потягивала шампанское, а я стоял у высокого столика, сухо отвечая на реплики ректора.

А потом я увидел ее.

Эмма стояла у фуршетной стойки. На ней было простое, но идеально скроенное темное платье с открытой спиной. Никакого следа от ночной растерянности. Зажатая, испуганная девушка будто испарилась. Ее осанка была безупречной, а лицо излучало звенящее, идеальное спокойствие.

К ней подошел Крис — парень с третьего курса, мажор из семьи влиятельных юристов. Я едва ощутимо сжал хрустальный бокал в руке.

Крис что-то сказал ей, склонившись чуть ближе чем нужно. Я ждал, что Эмма отстранится. Нахмурится. Вспыхнет, как обычно вспыхивала со мной.

Но она не отстранилась.

Эмма вскинула голову, легким движением заправила прядь волос за ухо и... задорно, тихо захихикала. Этот смех — открытый, мягкий, живой — прошел по моим нервам как раскаленный провод. Со мной она никогда так не смеялась. Со мной она только задыхалась от ненависти и страсти.

Они болтали минут пять. Крис маниакально улыбался, явно не веря своему счастью. А затем они решили попрощаться.

Парень шагнул вперед и легко обнял её за талию. Эмма ответила на объятие. И в этот момент его ладонь — по-хозяйски, медленно и трепетно — скользнула по её оголенной, гладкой спине, огибая лопатки.

Треск.

Хрустальная ножка бокала в моей руке дала трещину. Тонкая струйка темно-красного вина капнула на мою белоснежную манжету, но я даже не заметил.

Внутри меня вспыхнул такой дикий, первобытный, сжирающий изнутри ядовитый пламень, что на секунду перед глазами все потемнело. Каждая клетка моего мозга вопила только об одном: пойти и выломать этому ублюдку пальцы прямо здесь, на глазах у всего Блэквуда.

Она была моей. Ей выжгли клеймо на шее прошлой ночью. И она смеет позволять кому-то касаться ее кожи?

Эмма попрощалась с Крисом и направлялась в сторону технического блока — закрытой зоны медиа-центра, где хранилось оборудование.

Я смахнул каплю вина с руки и двинулся за ней.

***

Дверь в фотолабораторию за ней тихо хлопнула. Я вошел следом, щелкнув дверным замком и заблокировав тяжелую дубовую панель.

Комната погрузилась в глухой, кровожадно-красный свет проявительных ламп. В воздухе пахло реактивами, сухой бумагой и... ее парфюмом.

Эмма стояла у стола с негативами. Услышав щелчок замка, она даже не вздрогнула. Медленно развернулась. В ее глазах, освещенных алой приглушенной подсветкой, не было абсолютно ничего. Ни страха, ни удивления. Чистый, абсолютный нуль.

Я шагнул к ней, за мгновение сокращая дистанцию, и тяжелыми ладонями вжался в стол по обе стороны от ее бедер, полностью перекрывая ей выход. Я навис над ней всей своей массой, давя аурой ярости, которую больше не мог сдерживать.

— Кому ты пытаешься состроить глазки, Эмма? — мой голос прозвучал как низкий, вибрирующий рык.

Я склонился к её уху, ощущая, как от нее исходит жар.

— Думаешь, если улыбнешься этому ничтожеству, я забуду, как ты стонала в моей машине? Забуду, чей запах ты унесла на своей коже?

Я ждал, что её дыхание сбьется. Что она задрожит, напуганная этой вспышкой.

Эмма медленно подняла на меня свои темные, алые в этом свете глаза. Её губы тронула едва заметная, усмешка — полная чистейшего, ледяного пренебрежения.

Она спокойно достала из сумочки свой смартфон, свайпнула экран и повернула его дисплеем ко мне.

— У тебя ровно тридцать секунд, Артур, чтобы убрать свои руки и отойти, — проговорила она.

Голос был настолько ровным и сухим, будто она зачитывала сводку погоды.

— В противном случае я нажимаю вот эту красную кнопку на экране и активирую пожарную тревогу в этом крыле. Замки сбросятся, сюда ворвется охрана и ректор, а Артур Грей окажется в крайне глупом положении.

Я замер, всматриваясь в ее лицо. В нем не было ни капли блефа.

— Ты не сделаешь этого, — процедил я сквозь зубы, чуть сжимая пальцы на столе.

— Двадцать секунд, — спокойно ответила она, чуть ближе поднося палец к сенсору. — Мне надоело тратить на тебя время. Твои драмы, твои эмоциональные качели и твои запреты больше не работают. Отодвинься.

Ее абсолютное, звенящее безразличие ударило по мне сильнее, чем любой пощечина. Мой контроль окончательно рассыпался в прах, уступая место полнейшему тупику.

Секунды утекали в глухом, тяжелом молчании, разрываемом только гулом вентилятора и нашим рваным дыханием. Красный свет ламп заливал её лицо, делая черты резкими, почти инопланетными. В её глазах не было ни капли той девушки, которая еще вчера дрожала от одного моего прикосновения.

Ни страха. Ни ненависти. Ни даже скрытого вожделения.

Только сухой, математический расчет.

Мои пальцы, въевшиеся в край стола, сжались так, что побелели костяшки. Внутри меня бушевал пожар, но этот ледяной, направленный прямо в сердце взгляд действовал как огнетушитель, превращая всю мою ярость в едкий, ядовитый дым. Она действительно сделает это. Нажмет кнопку, разрушит свою и мою репутацию, устроит скандал — просто потому, что ей стало все равно.

— Десять секунд, Артур, — её палец завис над экраном в миллиметре от красного значка.

Голос даже не дрогнул.

Я выдержал паузу. Взгляд скользнул по её шее — туда, где под слоем бежевого тона я знал каждую точку, каждый изгиб. Еще ночью я был уверен, что сломал её, что подчинил. А сейчас я стоял в узкой, запертой комнате, и именно она держала палец на курке.

С тихим, почти нечеловеческим рыком я медленно оторвал руки от стола и сделал шаг назад.

Пространство между нами разом разжалось, но воздух остался тяжелым, плотным, как перед грозой.

Эмма не убрала телефон. Она плавно опустила руку, продолжая удерживать экран в поле зрения, и поднялась со стола. Никаких суетливых движений, никакой спешки. Она поправила вырез платья на плече — ровно на том месте, где её только что касалась чужая ладонь — и посмотрела на меня снизу вверх.

— Умный мальчик, — уронила она с легкой, уничтожающей усмешкой.

Этот тон. Этот блядский, покровительственный тон, которым обычно разговаривал с людьми я.

Она шагнула к выходу, но перед самой дверью остановилась, даже не оборачиваясь.

— И еще кое-что, Артур. Если ты еще хоть раз попробуешь устроить мне подобную сцену или распустить руки... я не буду прятаться. Я просто сделаю так, что твоя Первая Группа станет посмешищем для всего Блэквуда. И поверь, у меня хватит на это мозгов.

Щелкнул замок. Дверь открылась, впуская в полумрак фотолаборатории яркий, слепящий свет из коридора и приглушенный шум музыки с приема. Эмма вышла, даже не прибавив шага, одарив стоящего неподалеку студента мягкой, обворожительной улыбкой.

Я остался один в алом полумраке.

Моя грудь тяжело вздымалась. Я подошел к металлическому раковине, открутил кран и плеснул ледяной водой себе в лицо, смывая остатки хмеля и этот сумасшедший, давящий морок. Вода стекала по подбородку, капая на воротник испорченной вином рубашки.

Я посмотрел на свое отражение в заляпанном зеркале. Зрачки всё еще были расширены, а в челюстях стояла сводящая судорога.

Она хотела войну на истощение? Она решила, что сможет запереть свои чувства и сыграть в безразличие?

Я вытер лицо тыльной стороной ладони и медленно ухмыльнулся своему отражению — впервые за этот день искренне, пусть и с безумным, опасным оскалом.

«Ну что ж, Эмма... Посмотрим, на сколько хватит твоей защелки».