26. Шторм внутри меня

Меня штормило.

С того момента, как замок пустой аудитории щелкнул, выпустив нас обратно в гулкие коридоры Блэквуда, мое внутреннее состояние напоминало систему после критического сбоя. Вся моя выверенная холодность, весь стратегический расчет, вся эта маска недосягаемой, ядовитой соблазнительницы — всё это сгорело. Сгорело в тот самый миг, когда я сама, добровольно, впилась в его губы.

Каждая клетка тела до сих пор помнила этот бред. Помнила, как его пальцы до синяков впивались в мои бедра, как трещал шелк, как его дыхание обжигало шею. И самое паршивое — он был прав. Мое тело предало меня с потрохами. Гордость была растоптана не его силой, а моим собственным, зашкаливающим, неконтролируемым голодом.

Я шла по главному холлу, чувствуя, как от нервного истощения и давящего потолка Блэквуда кружится голова. Но отступать было поздно. Показать сейчас, что я сломлена, означало выкинуть белый флаг и добровольно встать перед ним на колени.

Поэтому я надела эту маску снова. Только теперь она въедалась в кожу до крови.

***

На лекции по международному праву Артур появился за минуту до профессора.

Никакого гнева. Никаких сжатых кулаков или смущенных взглядов. Вчерашний дикий зверь исчез без следа — на его месте снова восседал Председатель Синдиката. Идеально отутюженный тёмно-синий костюм, безупречная осанка, ледяной, собранный взгляд.

Но атмосфера между нами изменилась навсегда.

Его игра больше не была агрессивным давлением. Она стала опасной, невыносимо интимной. Он вел себя с абсолютной, ядовитой уверенностью мужчины, который точно знает, что находится под этой графитовой юбкой и насколько горяча кожа у меня на ребрах.

Когда профессор попросил передать на первую парту посещаемость, Артур поднялся со своего места. Он не спеша спустился по амфитеатру аудитории. Проходя мимо моего стола, он даже не посмотрел на меня.

Но его ладонь — горячая, широкая — словно случайно скользнула по спинке моего стула, а затем пальцы на секунду, почти невесомо, задели мое обнаженное плечо, спустившись по ключице.

От этого короткого, невидимого для остальных касания по моему позвоночнику прошел такой разряд, что я судорожно втянула воздух, а пальцы сжали ручку до хруста пластика.

— Прошу прощения, Эмма, — произнес он бархатным, абсолютно ровным голосом, глядя на доску. — Сложно не задеть... в таком тесном пространстве.

В его голосе не было ни капли извинения. Это был прямой, двусмысленный вызов, заставивший кончики моих ушей вспыхнуть.

На семинаре, когда мы обсуждали прецедентное право, я попыталась взять реванш. Я подняла руку и выдала точный, въедливый анализ, намеренно оспаривая тезис, который только что озвучил Артур. Я говорила уверенно, смотря ему прямо в глаза, пытаясь вернуть себе позицию ведущего игрока.

Артур слушала меня, чуть наклонив голову набок. На его губах играла едва заметная, дразнящая ухмылка.

— Интересная трактовка, — откликнулся он, когда я закончила, и его взгляд открыто, медленно скользнул по моим губам, явно вспоминающим их вкус, а затем спустился к вырезу блузки. — Но вы слишком торопитесь с выводами, Эмма. Иногда то, что кажется вам безупречной позицией защиты... на деле оказывается полнейшей капитуляцией. Все зависит от того, насколько глубоко вы готовы погрузиться в процесс.

Аудитория слушала это как обычный научный спор. Но я видела, как в его серо-стальных глазах пляшут черти. Каждое его слово, каждая интонация бивали точно по той самой ране, которую он нанес мне вчера. «И чувствуешь, насколько влажно у тебя между бедер?» — его вчерашний шепот снова зазвенел в моих ушах, выбивая воздух из легких.

К концу дня я была на пределе. Меня тошнило от собственной беспомощности, от того, как легко он превращал любой мой шаг в свою победу.

Я стояла у своего шкафчика в узком коридоре цокольного этажа, пытаясь собраться с мыслями и вытащить нужные книги. Коридор был пуст — занятия уже закончились.

Тень накрыла меня раньше, чем я услышала шаги.

Артур подошел со спины. Не зажимая, не вжимая в стены, как вчера. Он просто встал невыносимо близко. От него пахло тем же сухим жаром и парфюмом, от которого у меня слабели колени.

Он протянул руку над моим плечом, якобы чтобы помочь закрыть дверцу шкафчика. Его грудь почти касалась моей спины, а его предплечье случайно — или совсем не случайно — прижалось к моему боку.

— Ты выглядишь уставшей, Эмма, — прошептал он мне прямо в волосы.

Его губы были в сантиметре от моей шеи.

— Что такое? Игра стала слишком тяжелой?

— Отвали от меня, Артур, — процедила я сквозь зубы, не поворачиваясь, хотя внутри все скручивалось в тугой, мучительный узел. — Ты думаешь, что победил? Думаешь, пара случайных касаний что-то меняет?

Он тихо, низко усмехнулся. Его свободная ладонь опустилась на мою талию — не грубо, а медленно, по-хозяйски, и пальцы слегка сжали ткань юбки, поглаживая бедро через плотную материю.

— Ничего не меняет, — его дыхание обжгло чувствительную кожу под ухом, заставив волну мурашек пробежать по телу. — Все уже изменилось вчера. В той аудитории. И сколько бы ты ни набивала себе цену, мы оба знаем... стоит мне запереть дверь, и ты снова забудешь, как тебя зовут.

— Ты отвратителен, — выдохнула я, но вместо того чтобы оттолкнуть его, я замерла, не в силах сдвинуться с места, чувствуя, как предательский жар снова охватывает низ живота.

— Возможно, — согласился он, и его пальцы на моей талии переместились чуть выше, очерчивая изгиб ребер. — Но ты здесь. И ты не уходишь.

Он медленно отступил на шаг, лишая меня своего тепла так же резко, как и одарил им. Я осталась стоять, опираясь на дверцу шкафчика, с рваным дыханием и пылающими щеками.

Артур окинул меня долгим, темным взглядом, поправил манжеты рубашки и спокойно произнес.

— До завтра, Эмма. Оденься потеплее... А то мне кажется, ты слишком легко замерзаешь, когда я отхожу.