Глава восьмая. Про гостя, который не собирается уходить

Это началось с музыки... Где-то узнал истории, что под определёнными веществами песни пишутся более легко и больше вероятность написать шедевр.

С тех пор он искал это ощущение. Всегда. В каждой ноте, в каждой репетиции, в каждом выступлении в барах, где никто не слушал. Он искал момент, когда музыка перестаёт быть тем что ты делаешь и становится тем что происходит — само, через тебя, помимо тебя. Музыка становится чем-то живым, например, твоим собеседником, с которым можно поговорить.

И он всегда находил свою дозу ради такого собеседника.

Кто-то на вечеринке. Кто-то после концерта. Кто-то просто протянул и сказал «попробуй». Он попробовал.

Каждый раз, когда он брал гитару, и то самое ощущение — правильности, потока — было таким сильным и таким чистым, что он просто не мог не захотеть его снова.

С Лили они познакомились в первый год образования группы. Йорик нашёл их обоих отдельно — сначала Адама, потом её — и однажды привёл в один и тот же гараж и сказал: вот, познакомьтесь, мы будем группой. Адам посмотрел на Лили — чёрные волосы, цепочки, короткая юбка, взгляд человека, которому нужно очень постараться чтобы произвести впечатление — и подумал: это будет сложно.

Оказалось — наоборот. С ней было на удивление легко. Она была прямой — говорила что думала, не тратила время на подтексты. Ему это нравилось. Он сам был таким — или думал, что был.

Они стали парой через полгода. Как-то само собой — не было момента, когда кто-то что-то предложил и другой согласился, просто в какой-то день оказалось, что они уже вместе и оба это знают.

Первый год был хорошим, но не навсегда... И всё из-за него, как считали они оба. Он начинал опаздывать, пропадать. Приходил на репетиции не в том состоянии, в котором должен был приходить. Говорил, что всё нормально — и сам почти верил, потому что, когда находишься внутри всего этого, «нормально» выглядит иначе, чем снаружи.

Лили терпела долго; дольше, чем он заслуживал. Потом однажды вечером она просто сказала без предисловий:

— Я не могу смотреть на то, что ты с собой делаешь.

Он хотел сказать «я в порядке».

— Не говори, что ты в порядке. И что мы в порядке. — Сказала она, не поднимая взгляда. — Я прошу тебя не говорить мне это ещё раз. Знаешь, ты взрослый человек. Я пыталась достать тебя из этого круговорота волшебных веществ, в который ты попал, но поняла: выбираться ты не хочешь.

Он промолчал.

— Я ухожу, — сказала она. — Пока мы ещё можем остаться друзьями. Но если я буду смотреть на это ещё — я не смогу остаться даже твоим другом. Я стану тем человеком, который тебя презирать. А я не хочу тебя презирать.

Она говорила это спокойно, без слёз, без крика. Она уже всё решила, и обсуждать было нечего.

Он ушёл в ту ночь и шёл пешком два часа. Думал о том, что она права — во всём, в каждом слове — и от этого было ещё хуже, потому что когда человек прав, ему нечего возразить и некуда деть всё то, что скопилось внутри.

Через несколько месяцев он выбрался.

Не сразу и не красиво — это никогда не бывает сразу и красиво. Долгий и некрасивый процесс, о котором он не рассказывал никому. Но выбрался.

Потом пытался вернуть Лили. Это был, наверное, самый бесполезный период в его жизни — не потому что она была жестокой, она не была жестокой. Просто она была неприступной — вежливо, тепло, абсолютно неприступной. Она улыбалась, она смеялась его шуткам, она была его другом — и ровно другом, не больше и не меньше, без единой трещины в этой границе.

— Адам, — сказала она однажды, когда он всё-таки сказал вслух то, о чём давно думал. — Я рада, что ты справился. Правда. Но это не меняет того, что было.

— Я изменился.

— Я знаю. Но я не могу снова строить что-то, зная, как это может закончиться. Я не настолько сильная, чтобы выдержать это ещё раз, и не настолько глупая, чтобы выбрать это ещё раз.

Он хотел сказать что она самый сильный и умный человек которого он знает. Не сказал. Это было бы нечестно — использовать правду как аргумент.

Они остались хорошими друзьями. Остались в одной группе, продолжали делать музыку — и это было одновременно лучшим и самым странным решением в его жизни. Продолжать видеть её каждый день и стоять ровно там, где он стоял.

Продюсер подошёл к нему в сентябре — за несколько недель до того как позвонил всем троим про «Малибу Холл».

Они были после репетиции, Лили и Йорик уже ушли, Адам собирал кабели. Продюсер вошёл, закрыл дверь, сел — и сразу перешёл к делу.

— Есть разговор, — сказал он. — Не про группу, а про тебя.

— Слушаю.

— Ты знаешь историю Rigby.

— В общих чертах.

— Существует вещество, — сказал продюсер. — Им пользовались определённые музыканты в семидесятых. Оно давало особое состояние — творческое. Такой поток, когда музыка идёт сама, и ты не думаешь, ты просто делаешь. Говорят, именно в таком состоянии Мор написал знаменитую «Ленору».

Адам перестал сматывать кабель.

— Это то, от чего они умерли, — сказал он.

— Они умерли от количества, — сказал продюсер ровно. — Не от самого вещества. В семидесятых не знали, как с этим обращаться. Сейчас — другое дело.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я знаю людей, которые занимались этим долго и серьёзно. — Пауза. — И потому что я сам пробовал. Давно. Вот я — живой, разговариваю с тобой.

Адам молчал.

Он думал о том, что должен сейчас встать, взять кабели и уйти. Это было очевидно. Это было единственное разумное решение для человека, который уже прошёл этот отвратительный этап в своей жизни.

— Зачем ты мне это говоришь? — Для начала спросил он.

— Потому что я видел тебя на сцене, — сказал продюсер просто. — Ты хороший музыкант. Но ты знаешь, что бываешь лучше. Бывают моменты, когда что-то щёлкает — ты сам это знаешь.

Адам знал.

— Лили и Йорик не должны знать, — сказал Адам.

— Конечно.

— Ты не трогаешь их. Только я.

— Только ты.

— И я сам решаю, когда это заканчивается.

Продюсер кивнул. Достал из кармана небольшую коробку и положил на стол — в ней были пластыри, аккуратные, в индивидуальной упаковке. Адам смотрел на них.

— Через кожу, — сказал продюсер. — Мягко. Без скачков.

Адам взял коробку так, будто ему всё равно, и небрежно закинул её в рюкзак.

Это было самое глупое решение из всех, что он когда-либо принимал. Он знал это уже тогда. И знал, что второй ошибки люди не совершают. Второй раз — это всегда осознанный выбор.

Первые полчаса — ничего. Он сидел в гараже один, ждал, почти решил, что ничего и не будет. Потом — постепенно, как рассвет — что-то изменилось.

Но сначала не в голове, а в ушах. Звуки стали другими — более отчётливыми, более объёмными. Он слышал, как тикают часы в соседней комнате. Как гудит холодильник — не просто гудит, а на конкретной ноте, которую он мог бы записать. Как скрипит метал в стенах от перепада температуры.

Он взял гитару. И всё что было потом — было тем самым шедевром. Точнее, лучше. Мелодия шла сама — не из головы, а откуда-то глубже. Пальцы двигались, и он не думал о том, что делает — он просто был в этом, полностью, без остатка.

Играл три часа, не останавливаясь. Потом действие препарата закончилось — постепенно и мягко. Он сидел с гитарой в руках и смотрел на стену.

Мелодия осталась. Он записал её на телефон: боялся, что забудет. Не забыл. Она никуда не ушла — сидела тихо в голове, как гость, который пришёл и не собирается уходить.

Потом было ещё несколько раз. Встречался с продюсером тайно — после репетиций, когда Лили и Йорик расходились по домам.

На третий или четвёртый раз начались сны.

Тёмные — не страшные поначалу, просто тёмные, и в темноте был звук. Как будто что-то продолжало действовать, пока он спал — находило его и там.

Он начинал опаздывать. Просыпался и не сразу понимал, где он и сколько времени. Смотрел на часы, видел что опоздал, шёл.

Было утро когда он сидел за столом — мелодия в голове была особенно настойчивой в то утро, почти физической — и взял ручку и начал записывать. Однако это были не ноты и не слова. Рука просто двигалась. Когда остановился и посмотрел — на бумаге были строки на языке, которого он не знал.

Он смотрел на это долго. Потом сложил листок и убрал в карман.

Он думал о Лили — ночью, под мелодию, которая никуда не уходила. Она волнуется за него. Он думал о том, что она снова права. Что он снова сделал то, что делал несколько лет назад. Что снова выбрал что-то казавшееся ему инструментом — а оказавшееся медленным убийцей. Чем-то, у чего нет выключателя.

Паста с грибами была случайностью. Он не заметил что ест — они разговаривали, он слушал, вилка двигалась сама. Потом почувствовал — сначала просто неприятно, потом хуже, потом очень плохо.

В туалете, пока его выворачивало, он подумал — странно думать о чём-то кроме того что происходит прямо сейчас, но он подумал — что это первый раз за несколько дней когда он абсолютно ясно соображает. Что туман, который он принял за нормальное состояние — просто туман. Жаль, что вещество не вышло из организма, это было бы слишком просто для Адама... Он пришёл в себя от шока и физического стресса, который организм испытал во время непереносимости грибов...

Потом Йорик спросил: ты говорил про Ленору сегодня вечером. Помнишь? Он не помнил... Это было страшнее всего остального.

Сейчас он стоял перед клиникой и смотрел на машину продюсера. Адам посмотрел на свой рукав. Под манжетом уже несколько дней был пустой пластырь — он не менял его, просто носил. Зачем — и сам не мог объяснить точно. Может, чтобы помнить. Может, чтобы не забыть, что именно он выбрал.

Лили не отвечала. Сеть не брала. Он убрал телефон в карман и направился к двери клиники.