Глава вторая. Про чайник, о котором забыли

Адам вернулся домой около восьми, поставил чайник, забыл про него и сел с гитарой на кровать.

Он не собирался играть, но пальцы уже легли на гриф, и прежде чем он успел решить, что именно делает, из гитары вышла та самая мелодия.

Она шла легко — слишком легко для чего-то, что он, строго говоря, никогда не слышал. Не надо было нащупывать аккорды или подбирать темп. Всё было уже там, внутри, как будто просто ждало, пока его руки вспомнят то, чего они не знали.

Адам играл и смотрел в стену.

Мелодия была медленной. Красивой — но как-то странно красивой. Как картина, которая выглядит нормально, пока смотришь на неё прямо, но стоит скосить взгляд — и что-то в ней не так.

Чайник на кухне давно выключился сам. Адам этого не заметил.

Было время — не так давно, года три назад — когда она, Лили, сидела вот так рядом, пока он играл. Не слушала особенно, просто была рядом. Это было одним из тех странных уютных состояний, которые не замечаешь, пока они есть, а потом очень ясно вспоминаешь, когда их уже нет.

Она ушла и правильно сделала. Он это знал — тогда знал и сейчас знает. Она сказала: я не могу смотреть на это. Не со злостью, не с упрёком — просто как факт. Я не могу смотреть на то, что ты с собой делаешь, и делать вид, что твоя эта опасная зависимость — это нормально. Поэтому я ухожу, пока мы ещё можем остаться друзьями.

Они остались друзьями.

Иногда он думал — это или очень хорошо, или очень плохо. Никак не мог определиться.

На следующее утро они собрались в гараже. Адам разложил на столе то, что принёс: газетную вырезку из антикварного магазина, фотографию со сцены 1977 года и листок с четырьмя строфами — единственное, что успел записать тот журналист.

— Вот, — сказал он. — Это всё, что есть.

Йорик взял вырезку. Лили взяла листок и долго смотрела на строфы.

— Что за язык? — спросила она.

— Не знаю. Продавец тоже не знал. Или делал вид.

— Латынь?

— Не латынь.

— Выглядит как латынь.

— Лили, латынь я знаю.

— Ты знаешь латынь?

— Два года в универе.

— И зачем тебе латынь?

— Лили.

— Что?

— Это не латынь.

Она ещё раз посмотрела на листок, как будто он мог передумать.

— Ладно. И что нам с этим делать?

— Для начала — понять, что вообще произошло в семьдесят седьмом. — Адам кивнул на вырезку в руках Йорика. — Что там?

Йорик дочитал и поднял голову.

— Стандартная история. Хэллоуин, концерт, группа Rigby исполняет «Ленору», все участники группы впоследствии погибают при невыясненных обстоятельствах. Несколько человек из публики тоже. Песня запрещена, дело закрыто, концы в воду. — Он отложил вырезку. — И при этом никаких подробностей. Кто погиб, когда, при каких обстоятельствах — ничего. Просто «погибли».

— Потому что не хотели оглашать, — сказала Лили.

— Или потому что оглашать было нечего, — сказал Йорик. — Может, они умерли от совершенно обычных причин, просто в неудачный момент.

— Или потому что правда была хуже, — сказал Адам.

Все трое помолчали.

— Ладно, — сказала Лили. — Что мы знаем про Ленору?

— В смысле про женщину.

— Ну да. Ленора Эванс. Которая ведьма и прокляла Мора.

— Подожди, — сказал Адам. — Откуда Эванс?

— В смысле?

— Откуда фамилия. — Адам взял листок со строфами и повернул к ней. — Здесь написано «Ленора». Просто Ленора, без фамилии. В вырезке — тоже просто «Ленора». В названии песни — «Ленора». Откуда взялась Эванс?

Лили медленно посмотрела на Йорика. Йорик медленно посмотрел на Адама.

— На монументе, — сказал Йорик. — Там было написано «Ленора Эванс, гори в аду».

— Да. Но кто это написал? Когда? На каком основании?

Тишина.

— Слушайте, — сказала Лили осторожно, — ну это может быть просто лирический герой. Выдуманный персонаж. Необязательно же, чтобы Ленора существовала в реальности.

— Верно, — согласился Адам. — Если бы она была просто Ленорой. Но она Ленора Эванс. У неё фамилия. Выдуманным персонажам фамилии не приклеиваются сами по себе — их кто-то придумывает. И кто-то первым сказал «Эванс» — а все остальные просто повторили, не спросив откуда.

Йорик задумчиво потёр переносицу.

— То есть вопрос не в том, существовала ли она. Вопрос — откуда взялась фамилия.

— Именно.

— И если мы найдём откуда — поймём, кто вообще стоит за этой историей, — сказала Лили. Она помолчала секунду. — Хорошо. Делим задачи. Йорик — архивы, интернет, всё что найдёшь про Ленору Эванс. Любое упоминание, любой документ.

— Принято.

— Я иду на фильм. — Она вытащила из кармана мятую листовку. — Студенческий документальный про Rigby, сегодня премьера. Там наверняка будет что-то про историю семьдесят седьмого.

— Там будет Иришка, — сказал Йорик.

— Там будет Иришка, — согласилась Лили без энтузиазма.

— А я? — спросил Адам.

— Ты возвращаешься в магазин. К своему странному продавцу. Спрашиваешь про Мора — не про песню, а про него самого. Кто он был, что о нём говорили. Он явно знает больше, чем сказал.

Адам посмотрел на неё, даже немного умиляясь:

— Ты уже всё решила, да?

— Я просто вижу очевидное.

Документальный фильм показывали в маленьком университетском кинозале — человек на сорок. Набилось значительно больше, потому что Хэллоуин был через три недели, и всё мистическое пользовалось повышенным спросом.

Лили протиснулась к свободному месту и почти сразу нашла взглядом Иришку. Та сидела в первом ряду с блокнотом и смотрела на экран с выражением человека, присутствующего на чём-то важном и немного священном. Рядом сидел Сеня, её подопытный друг, и ел попкорн, не особо вникая.

Фильм был сделан добросовестно — это Лили признала мысленно, хотя признавать не очень хотела. Голос за кадром был немного торжественным, но поставленным.

История излагалась так: октябрь 1977 года, Rigby с солистом Джимми Мором, концерт в «Малибу Холл» на Хэллоуин. Они объявляют «Ленору» и начинают играть. Что происходит дальше — очевидцы описывают по-разному: кто-то говорит о резко упавшем давлении, кто-то — о погасшем свете, кто-то просто о том, что стало нехорошо. В течение нескольких месяцев все четыре участника группы погибают. Несколько человек из публики попали в больницу в ту же ночь. Песня запрещена. Дело закрыто.

Потом на экране появился пожилой мужчина — один из тех, кто был на концерте.

— Мор был странный в тот вечер, — сказал он, глядя мимо камеры. — Не на себя похожий. Я знал его раньше — весёлый был парень, шумный. А тут стоит на сцене и смотрит так, будто видит что-то, чего мы не видим. И песня эта... — Он помолчал. — Не могу объяснить, что с ней было не так. Просто не так. Как будто не он её пел.

Лили записала в телефон: «как будто не он её пел».

Потом в фильме началась часть про Ленору. Голос за кадром объяснял: по легенде, «Ленора» была написана под влиянием некоей женщины. Природа этой связи неизвестна. Некоторые считают, что она была его возлюбленной, другие — что имела над ним психологическое влияние, третьи — что практиковала оккультные обряды. После концерта она исчезла.

На экране мелькнула надпись с монумента: «Ленора Эванс, гори в аду» — крупным планом.

Фильм закончился. Зажёгся свет и нарастали аплодисменты.

Лили встала и направилась к Иришке. Та её заметила заранее и посмотрела с видом человека, которому и без того есть чем заняться.

— Ты зачем здесь?

— Смотрела кино. Вопрос: в фильме говорили про Ленору Эванс — ты проверяла, существует ли она в документах?

Иришка помолчала. Потом, с видимым нежеланием делать что-то полезное для Лили:

— Мы искали. Её нигде нет.

— То есть совсем?

— Совсем. Ни одного официального документа с именем Ленора Эванс до 1977 года. После — только пересказы и статьи, которые ссылаются друг на друга. — Она сложила блокнот. — Фамилия просто появилась. Как будто кто-то её придумал — а все решили, что так и было.

Сеня рядом дожевал попкорн и добавил:

— А ещё Мор. Он тоже какой-то странный в архивах. Есть фотографии, есть записи, есть люди, которые его помнят. Но биография вся мутная. Непонятно откуда взялся, непонятно куда делся. Как будто только на тот концерт и существовал.

— Сеня, — сказала Иришка.

— Что, это же правда.

Лили посмотрела на Иришку.

— Зачем вам это всё нужно? — спросила та.

— Мы хотим спеть «Ленору», — сказала Лили честно.

Иришка смотрела на неё больше секунды, прищурив глаза.

— Удачи, — сказала она. И в голосе не было ни иронии, ни сарказма.

Она шла домой и думала, что это что-то было похоже на сочувствие.

Адам пришёл в «Меридиан» в начале третьего. Мужчина был на месте — за тем же прилавком, с той же книгой, в той же позе. Адаму на секунду показалось, что тот вообще отсюда не уходит.

— Снова вы, — сказал он, не поднимая взгляда.

— Снова я. Не про песню на этот раз. Про Мора. Кто он был?

Мужчина аккуратно закрыл книгу, положив вместо закладки свои очки.

— Талантливый, — сказал он. — Очень. Из тех, про кого говорят: слышишь один раз — не забудешь. Но при этом не очень понятный, даже людям, которые его знали близко. Он мог написать что-то абсолютно обычное, весёлое — и вдруг вот такое. — Он помолчал. — «Ленора» была не первым его странным материалом. Просто последним.

— А до неё?

— Несколько песен, которые он написал и никогда не исполнял. Сжёг, по слухам. Люди, которые слышали их на репетициях, говорили разное. Кто-то — что это был гений. Кто-то — что это было невыносимо слушать. Причём одни и те же люди говорили и то, и другое.

— Почему сжёг?

— Не знаю. — Продавец открыл ящик под прилавком, покопался, закрыл. — Но «Ленору» не сжёг.

— Думаете, он знал, что делает, когда её писал?

— Я думаю, — сказал хозяин, — что некоторые вещи пишут не потому, что хотят. А потому, что не могут не написать. — Он снова открыл книгу. — Это всё, что я могу вам сказать.

Адам кивнул и пошёл к выходу.

— Молодой человек.

Он обернулся.

— Вы будете разбираться с именем, — сказал продавец, не поднимая взгляда от книги. — Проверьте, когда впервые появилась фамилия. Не когда о ней говорят — когда она появилась впервые в этой истории. Это интересно.

Адам вышел. На улице было холодно и пахло дождём.

В семь вечера они снова были в гараже. Йорик пришёл первым и успел написать на доске что-то вроде конспекта — со столбиками, со стрелками.

— Ладно, — сказал Адам. — Что нашли?

— Я первый, — сказал Йорик. — Значит. Ленора Эванс. Я прошёлся по всему, что смог найти: газетные архивы, базы данных, генеалогические сайты, городские реестры семидесятых. Имя Ленора Эванс в любых документах до 1977 года — это просто какие-то краткие упоминания. Никаких свидетельств о рождении, никаких записей, ни одного доказательства живого человека, который реально существовал.

— Иришка то же самое сказала, — кивнула Лили. — Они тоже искали.

Все трое помолчали.

— Смотрите, — сказала Лили медленно. — В песне — Ленора. Просто Ленора. Это ещё можно объяснить: лирический персонаж, художественный образ, Мор сам придумал. Никто не обязан был воспринимать это как реального человека. Но кто-то написал «Ленора Эванс» — и вдруг у неё появилась фамилия. А за фамилией — биография, история, версии. Люди начали говорить о ней как о живом человеке. Откуда?

— Именно, — сказал Йорик. Он подошёл к доске и обвёл слово «Эванс». — Выдуманным персонажам фамилии не приклеиваются сами. Кто-то написал её первым, ещё даже до концерта.

— А это значит, — тихо сказала Лили, — что никакой Леноры Эванс вообще не существовало.

Слова повисли в воздухе. Дождь за окном гаража шуршал равномерно и без интереса.

— Ну и что такое тогда — Ленора? — спросил Адам.

Никто не ответил.

Йорик смотрел на доску. Потом медленно стёр стрелку между «Ленора» и «Эванс».

— Мор был музыкантом, — сказал он. — Хорошим. Если он написал песню — значит, имел в виду что-то конкретное. Что-то, для чего ему понадобилось слово «Ленора». — Он обернулся. — Может, он имел в виду не женщину.

— А что?

Йорик пожал плечами.

— Что-то, у чего нет другого имени.

Адам посмотрел на листок со строфами — тот всё ещё лежал на столе. Четыре строки на языке, которого никто не знал. За окном дождь усилился. Никто не торопился домой.