Глава седьмая. Про красный огонёк

Коридор был длинным. Лили шла первой — быстро, как она всегда ходила, когда знала куда идёт, — и каблуки её ботинок почти не звучали на линолеуме, потому что он здесь был толстым и поглощал звук. Это было странно. В обычных больницах каблуки цокают, эхо гуляет по коридорам — здесь звуки были приглушёнными, как будто во сне.

Йорик шёл чуть позади и молчал. Это тоже было немного не так — Йорик обычно что-нибудь говорил, даже когда говорить было особенно не о чем. Но сейчас он молчал, и Лили это не замечала, потому что была занята другим. Она думала.

Это началось с телефонного звонка продюсера — с того самого, первого, про «Малибу Холл». Она сидела на полу и клеила стразы на гитару, и жизнь была простой и понятной: есть группа, есть музыка, есть мечта выйти на большую сцену. Нормальная мечта, ничего странного. Люди мечтают о большой сцене — это не преступление.

Потом появилась «Ленора». И вот она идёт по коридору психиатрической клиники в половине десятого вечера, Адам где-то потерялся, и где-то впереди их ждёт кабинет 214, о котором она не знает ничего кроме номера.

Как это вообще произошло?

Нет, она понимала как. Она понимала каждый шаг — вот продюсер говорит про «Малибу», вот она загорается идеей, вот они решают копать историю «Леноры», вот Адам приносит листок из магазина. Каждый отдельный шаг был логичным. Даже разумным. Она просто шла к своей мечте — покорять большие залы, слышать, как зал дышит в унисон с музыкой и её голосом, видеть лица людей, которые слышат что-то важное и знают, как для неё это важно. Это было всё, что она хотела. Это было всё, что она хотела с двенадцати лет, когда впервые вышла на сцену школьного актового зала и поняла — вот оно.

И вот оно привело её сюда.

Лили думала о том, что в какой-то момент «просто идти к мечте» и «не замечать куда идёшь» становятся одним и тем же. Что она видела — и не остановилась. Адам опаздывал — она делала ему замечания и шла дальше. Адам писал слова на языке, которого не знал — она откладывала листок и шла дальше. Адам смотрел мимо, говорил про Ленору, носил пластырь на запястье, который был явно не от гитары — она волновалась, говорила «я волнуюсь за тебя», и шла дальше.

Мечта — хорошая вещь. Мечта даёт направление. Но направление это ещё не маршрут, и она где-то перепутала одно с другим.

С другой стороны — что она должна была сделать? Остановиться когда продюсер сказал «Малибу Холл»? Сказать — нет, это слишком сложно, давайте ещё пять лет поиграем в барах? Она три года пела в барах. Три года выступала на площадках, где публика приходила не за музыкой, а за пивом, и уходила не потому, что концерт закончился, а потому что закончилось пиво. Три года — это не мало. Она имела право хотеть большего.

Просто большее оказалось вот этим.

Телефон в кармане молчал — она проверила его краем глаза и поняла, что сети нет совсем, ни одного деления. Стены здесь были, судя по всему, очень толстыми.

Адам не звонил. Или звонил и не мог дозвониться. Она ускорила шаг — и не заметила, что Йорик остановился. Прошла ещё три шага и обернулась.

Йорик стоял посреди коридора — неподвижно, с выражением лица, которое у него бывало за барабанами, когда он слышал что что-то идёт не в том ритме. Смотрел не вперёд, а по сторонам.

— Ты чего? — тихо спросила Лили.

Он не сразу ответил.

— Смотри на двери, — сказал он наконец, так же тихо.

Она посмотрела.

Двери стояли закрытые — как и раньше, как и весь этот коридор. Матовые стёкла, ровный свет за ними. Но сейчас она увидела то, что раньше не замечала — или замечала, но не складывала в картинку: за каждым матовым стеклом угадывался неподвижный, стоящий у двери силуэт.

— Они все стоят у дверей, — сказал Йорик.

— Это пациенты, — сказала Лили. — Или персонал. Это клиника, здесь люди.

— Лили. — Он посмотрел на неё. — Тот человек на ресепшене. Ты видела как он смотрел на нас?

— Он узнал нас. Поклонник, наверное.

— Поклонники не смотрят так. — Йорик снизил голос ещё ниже. — Он смотрел, как смотрят на людей, которым сочувствуют.

Лили молчала.

— И здесь — посмотри. — Он кивнул на силуэты за стёклами. — Они не просто стоят. Они смотрят на нас. Все. Одновременно.

Она снова посмотрела на двери. Силуэты были неподвижны — размытые, нечёткие за матовым стеклом, но все повёрнуты в одну сторону. В их сторону.

— Это может быть совпадением, — сказала она.

— Может, — согласился Йорик. — И ещё. — Он помолчал секунду. — Мне не нравится, что нас направили в кабинет в конце коридора. Не к Харпер — к какому-то кабинету. Потому что «Харпер передала». А где она сама? Почему она не вышла? Почему конверт, почему номер кабинета, почему всё это через третьих лиц?

Лили смотрела на него.

— И где Адам? — Сказал Йорик тихо, уже безнадёжно. — Он сказал — догоню. Его нет. Лили, мне кажется, нам не нужно идти в тот кабинет.

Она открыла рот — и не сказала ничего, потому что в этот момент услышала чей-то голос.

Издалека — еле слышный, через стены, почти неразличимый. Но она его знала. Слышала пять лет — на встречах, по телефону, в кафе напротив его кабинета.

Продюсер.

Она не могла разобрать слов — только интонацию, ровную и деловую, такую же как всегда. Он с кем-то разговаривал в кабинете 214.

— Ты слышишь? — прошептала она.

— Да, — сказал Йорик.

Они стояли и слушали. Голос не приближался и не удалялся — просто звучал за стеной, невнятный и совершенно уверенный в себе.

— Это он, — сказала Лили.

— Да.

— Он в том кабинете. — Уходим, — сказала она.

— Да... — сказал Йорик с таким облегчением, что она поняла: он ждал этого с того момента как они вошли в здание.

Они развернулись и услышали шаги из-за поворота в дальнем конце коридора — размеренные, тяжёлые, приближающиеся.

Лили оглянулась — в одну сторону голос продюсера за стеной, в другую строгие шаги.

— Сюда, — сказала она.

Ближайшая дверь слева — без таблички, просто номер, написанный от руки на куске картона. Она дёрнула ручку: открыто.

Они нырнули внутрь. Йорик закрыл дверь — без щелчка, придержал ручку. Шаги прошли мимо. Медленно — один, два, три. Пол под ними чуть вибрировал. Потом звук начал удаляться. Они не двигались ещё полминуты.

Потом Лили отпустила дыхание — она не заметила, что задержала его — и огляделась.

Комната была небольшой и тёмной. Йорик нашарил выключатель — вспыхнул тусклый свет, одна лампочка под потолком без плафона. Вдоль стен стояли металлические стеллажи — от пола до потолка, плотно уставленные коробками и папками. На каждой — дата и номер. Самые старые, которые Лили разглядела, щурясь, были датированы семидесятыми.

Они стояли в архиве клиники «Сент-Элмо».

Йорик первым нарушил тишину.

— Ну, — сказал он шёпотом. — По крайней мере, здесь никого нет.

— Пока, — сказала Лили.

— Всё нормально. — Он огляделся — стеллажи, папки, тихо. — Что страшного вообще может произойти? Не нападёт же на нас призрак Леноры — кем бы она ни была.

Лили выдохнула, почти засмеялась.

— Ты прав, — сказала она. — Ты прав, это просто архив. Нам нужно подождать пока шаги уйдут и тихо выйти.

— Именно. — Йорик сел на край стула у стеллажа.

Лили прислонилась спиной к стеллажу — папки за ней тихо сдвинулись и снова встали. Она закрыла глаза на секунду. Подумала про Адама — где он сейчас, дошёл ли до входа, слышит ли он их телефоны.

Потом открыла глаза и увидела камеру...

Она была в углу под потолком — маленькая, чёрная, направленная прямо на дверь. Мигал крошечный красный огонёк. Ритмично — раз, раз, раз, как пульс.

Лили смотрела на неё и не двигалась. Всё. Они вошли — камера зафиксировала. Они закрыли дверь — камера зафиксировала. Они стоят здесь прямо сейчас — камера фиксирует. Где-то в этом здании есть монитор, и на этом мониторе есть они — две фигуры в архиве, куда их никто не звал, и куда они пролезли сами.

Она почувствовала, как кожа на руках стала холодной, как будто тело первым поняло то, что голова ещё переваривала. Её взгляд метнулся к двери — заперта? Не заперта? они же не заперли её на ключ, просто прикрыли — потом к окну, которого не было, потом к стеллажам, за которыми не спрячешься, потом снова к камере.

Красный огонёк. Раз. Раз. Раз.

— Лили. — Йорик проследил за её взглядом.

— Они знают, что мы здесь, — сказала она, всё так же бегая глазами.

— Может, никто не смотрит на эти камеры прямо сейчас. — Он встал. — Давай её закроем.

— Чем?

Он взял первую попавшуюся папку с ближайшей полки — толстую, разбухшую, перевязанную верёвкой. Подтащил стул под камеру, встал, потянулся... Но верёвка на папке подвела и развязалась в самый неподходящий момент.

Бумаги выпали — все сразу, лавиной, белым водопадом и с грохотом — и осыпались вниз на Лили, которая как раз опустилась на пол у стеллажа, потому что ноги стали менее ненадёжными.

— Ой, — сказал Йорик.

Бумаги лежали везде — на полу, на коленях у Лили, одна приземлилась ей на голову и съехала на плечо. Она смотрела на этот белый хаос вокруг себя.

— Прости, — сказал Йорик сверху.

Лили начала собирать листки — машинально, просто чтобы занять руки. Взяла один, другой, третий. На четвёртом остановилась: посмотрела на него и перечитала.

— Йорик.

— Что? — Он слезал со стула.

— Смотри сюда.

Он подошёл, нагнулся. На листке в правом верхнем углу стоял штамп — логотип, чёткий несмотря на возраст бумаги: строгий шрифт, лаконичный знак.

Evans Research Institute

— О, Эванс? Однофамилец, — сказал Йорик. — Совпадение.

— Может быть. — Лили уже поднимала следующий листок. — Йорик, помоги мне собрать всё это.

Они собирали молча — листок за листком, страница за страницей. Лили читала на ходу, быстро, пробегая взглядом по строчкам. Йорик складывал стопкой.

Штамп института был везде. Даты — с 1950 по 1976 год. Подписи — один и тот же человек, снова и снова, мелким аккуратным почерком: Dr. Raymond Evans.

— Тут письма, — сказала Лили. — Исследовательские работы. Вырезки из газет. — Она взяла одну вырезку, поднесла к свету лампочки. — Этот Эванс — он нейрохимик. Или фармаколог. Что-то в этом роде.

— И что он изобрёл? — спросил Йорик.

Лили не ответила сразу. Она читала — по-настоящему читала, не пробегала взглядом, а читала, листок за листком, всё с более сосредоточенным выражением лица.

Она взяла следующий листок. Потом следующий. Потом остановилась.

— Какой-то препарат, — сказала она медленно. — Экспериментальный. Начало семьдесят седьмого года. — Она сощурилась, поднося страницу ближе. — Ого.

— Что?

— Вот тут... — Она читала, и между бровями появилась складка — обычно она возникала, когда Лили разбирала сложную партитуру и не хотела ошибиться. — М-да уж. Это я точно не выговорю. — Она повернула листок к Йорику. — Limbic Enhancement of Neural Oscillation and Response Agent.

Йорик прочитал.

— Доктор Эванс явно очень любил умничать заумными словами, — сказал он.

Лили не засмеялась, и Йорик это заметил.

Она уже смотрела на следующую страницу. Смотрела на неё так, как смотрят на что-то, во что не хочется верить, но приходится, потому что оно написано прямо перед тобой чёрными буквами на белой бумаге и никуда не девается, сколько ни смотри.

В комнате стало очень тихо. Красный огонёк камеры мигал в углу. Раз. Раз. Раз.

— Йорик... — сказала Лили, еле-слышно, но даже на таком уровне громкости её голос сломался.

Она поднесла ему страницу, тот неуверенно взял её, чтобы прочесть.

В верхней части страницы — шапка документа, штамп института, дата: март 1977 года. И под шапкой, крупнее остального текста, как заголовок раздела:

Limbic Enhancement of Neural Oscillation and Response Agent (LENORA) Модификация Эванса. Препарат для клинических испытаний. Группа А.

Йорик читал это слово. Потом ещё раз. Потом поднял взгляд на Лили. Лили смотрела на него. В свете единственной лампочки лицо у неё было бледным и очень серьёзным.

— О нет, — сказал он. Голос у него был усталым. — Только не наркотик под названием Ленора Эванс...