Глава третья. Про куртку с заклёпками

Адам опаздывает на сорок минут.

Йорик сидел на барабанном стуле и методично ел яблоко. Лили стояла у окна гаража, смотрела на улицу и делала вид, что не смотрит на часы — хотя смотрела на часы уже раз двенадцать. Розовые пряди в чёрных волосах она сегодня заплела в две косы, и от этого выглядела чуть менее грозно, чем когда они просто распущены, — но только чуть.

— Тридцать восемь минут, — сообщил Йорик.

— Я знаю.

— Просто информирую.

— Йорик, я знаю.

Он откусил яблоко и замолчал.

Адам появился в дверях в 11:43 — взъерошенный, в куртке нараспашку, он торопился, но всё равно опоздал и сам не очень понимает почему. Тёмные волосы у него были, как всегда, слегка хаотичными — объёмная шевелюра, которую он никогда особо не укрощал, и которая каким-то образом всегда выглядела уместно.

— Я знаю, — сказал он, не дожидаясь ни слова.

— Сорок три минуты, — сказал Йорик.

— Йорик.

— Просто информирую.

Лили развернулась от окна. На ней была короткая юбка в клетку, высокие ботинки и три цепочки разной длины поверх чёрного топа — она всегда одевалась так, как будто собиралась не на репетицию, а на сцену, и никаких промежуточных состояний не признавала.

— Где ты был? — спросила она.

— Дома. Засиделся. — Адам повесил куртку на гвоздь у двери и прошёл к своей гитаре. — Работал над кое-чем.

— Над чем?

Он помолчал секунду — коротко, почти незаметно.

— Над мелодией. Расскажу потом.

Лили смотрела на него ещё момент — взглядом, который у неё был отточен до совершенства и который Адам знал наизусть ещё с тех времён, когда между ними было что-то, кроме группы и совместных репетиций. Потом она отвернулась.

— Ладно. Начинаем.

Продюсер позвонил в середине дня — в этот раз в нормальное время, обычным голосом, по делу.

Трубку взяла Лили.

— Как продвигается? — спросил он.

— Работаем, — сказала она. — Есть вопрос. Вы что-нибудь знаете про Джимми Мора? Не про концерт — про него самого. Биография, связи, что угодно.

— А зачем вам Мор?

— Мы разбираемся в истории песни. Хотим понять, что он вообще за человек был — откуда взялся, как писал, что на него влияло.

— Разумно, — сказал продюсер. — Я покопаюсь. Что конкретно нужно?

— Всё, чего нет в открытом доступе. В открытом доступе почти ничего нет, поэтому планка невысокая.

Продюсер хмыкнул.

— Дам знать. — И добавил, уже почти небрежно: — Как Адам?

Лили на секунду замолчала.

— Нормально. А что?

— Ничего. Просто спросил.

Он отключился. Лили посмотрела на телефон, потом на Адама, который сидел в углу гаража и перебирал струны — тихо, вполголоса, что-то своё. Волосы падали на лицо, и она не видела его выражения.

— Продюсер спрашивал про тебя, — сказала она.

— Угу, — ответил Адам, не поднимая головы.

— Просто так. Без причины.

— Угу.

Лили подождала. Ничего не последовало. Она пожала плечами и пошла к Йорику

Вечером Йорик остался в гараже один — Лили уехала домой, Адам ушёл раньше всех, снова без особых объяснений. Йорик убирал барабанные палочки, думал о своём и между делом листал форум, где неделю назад задавал вопрос о таинственных строфах с листочка.

Новое сообщение пришло некого психиатра. Йорик прочитал. Перечитал. Закрыл ноутбук. На следующий день он позвонил сначала Лили, потом Адаму.

— Приходите. Есть кое-что.

Адам пришёл вовремя — что само по себе было заметно. Йорик отметил это про себя, Лили, судя по лицу, тоже, но оба не сказали ничего. Адам поставил кофе на стол, сел, закинул ноги на свободный стул — привычная поза, ничего необычного — и сказал:

— Ну?

Йорик был невысоким и немного круглым, веснушки на светлой коже, короткие рыжеватые волосы, вечно спокойный вид человека, которого трудно застать врасплох. За барабанами он преображался — становился точным и жёстким, — но в обычной жизни его легко было не заметить, и он, кажется, этим пользовался.

Он развернул ноутбук.

— На форуме мне ответил психиатр. — Йорик сделал паузу, как будто сам ещё переваривал. — Удивительно, что не лингвист и не историк — психиатр. Он написал, что такие тексты он видел. И не где-то в архивах или книгах — в историях болезни... Говорит, что подобные записи встречаются у пациентов в определённых состояниях: буквы узнаваемые, структура есть, но язык не идентифицируется. Он назвал это «глоссолалией в письменной форме» — когда человек записывает то, что кажется ему осмысленным, но со стороны выглядит как бред.

Вместо восторженных откликов последовала тишина.

— Он считает, что это написал псих? — вдруг спросил Адам.

— Он считает, что это написал человек в изменённом состоянии сознания. Это не одно и то же. — Йорик перелистнул. — Но при этом он говорит кое-что интересное: в таких текстах обычно есть внутренняя логика — система, которую сам автор не осознаёт. Если у нас есть четыре строфы, он готов попробовать восстановить эту систему и предположить, как звучит остальное. Это не перевод — скорее реконструкция. Но это хоть что-то.

— Сколько ему нужно времени? — спросила Лили.

— Неделю. Может, две.

— У нас меньше месяца до Хэллоуина.

— Я знаю.

— Хорошо. Пусть работает. А мы копаем дальше. — Лили взяла со стола листок со строфами. — Нам всё ещё нужно понять, кто такой Мор на самом деле. И что такое Ленора — не кто, а что.

— Продюсер обещал покопаться, — сказал Адам.

— Продюсер обещает много чего. — Лили отложила листок. — Иришка... Они же копали историю Rigby глубже всех. Может, у них есть что-то про Мора.

— Я пойду, — сказал Йорик. — Я умею с ней разговаривать.

Лили подняла брови, но ничего не сказала.

Иришка жила в обычной квартире в обычном доме — никаких чёрных штор, никаких свечей со всей её любовью к мистике. Йорик позвонил в домофон, поднялся на третий этаж и обнаружил за дверью именно то, что ожидал: Иришку с книгой в руках и выражением лица, говорящее: «Я занята, и ты мне мешаешь».

— Мор, — сказал он вместо приветствия.

Она смотрела на него секунду.

— Заходи.

В комнате у неё была целая стена, посвящённая Rigby — фотографии, вырезки, распечатки, что-то написанное от руки. Не фанатский алтарь, а рабочий стенд. Йорик посмотрел на это даже с уважением.

— Что именно вас интересует? — спросила Иришка, усевшись на стул с ногами.

— Всё, чего нет в открытом доступе. Откуда он взялся, как работал. И что происходило с ним в последние месяцы перед концертом.

Иришка помолчала. Встала, подошла к стене, отколола несколько листков — протянула Йорику.

— Интервью с людьми из его окружения. Мы записывали сами три года назад.

«Когда тебе было десять?!» — подумал Йорик, но уже не стал язвить перед тем, кто может потенциально помочь.

Йорик взял. Пробежал глазами первый листок.

— Здесь написано, что за несколько месяцев до концерта он изменился.

— Да.

— Как именно?

— Стал пропадать. Опаздывать. Участники группы говорили, что он приходил на репетиции как будто не в себе — не пьяный, просто рассеянный. Смотрел мимо. Иногда играл что-то, чего они не слышали раньше, и не мог объяснить, откуда это. — Иришка помолчала. — И ещё. Один из них сказал, что однажды нашёл у Мора тетрадь. Там были слова — на каком-то непонятном языке. Мор говорил, что просто записывает то, что слышит.

— Что слышит, — повторил Йорик медленно.

— Именно.

Они помолчали.

— Что с ним стало после концерта? — спросил Йорик.

— Никто не знает. — Иришка вернулась на стул. — Он исчез. Не умер — насколько мы можем судить. Просто исчез. Ни некролога, ни могилы. — Она посмотрела на него прямо. — Мы искали три года. Его нет нигде.

Йорик рассказывал это вечером, и они слушали молча — Лили с кружкой чая, Адам у стены, чуть в стороне от общего круга света настольной лампы. Он слушал внимательно, но как-то отдельно — будто это касается немного меньше, чем должно.

— Он записывал то, что слышит, — повторила Лили. — На непонятном языке.

— Да.

— Как будто кто-то диктовал.

— Иришка именно так и сказала.

Лили посмотрела на Адама.

— Адам.

— Что? — Он поднял голову.

— Ты говорил, что работал над мелодией дома. — Она говорила ровно, без нажима. — Покажи.

Адам пожал плечами — слишком легко, чуть быстрее, чем нужно, словно ему было всё равно.

— Там нечего показывать. Просто наброски.

— Всё равно покажи.

Он помолчал. Потом вытащил из кармана куртки сложенный листок — мятый, как будто его разворачивали и складывали несколько раз — и положил на стол.

Лили развернула.

Там была мелодия — записанная нотами, аккуратно, — и под ней текст. Несколько строк. Буквы латинские, слова незнакомые.

Она подняла глаза на Адама.

— Ты знаешь этот язык?

— Нет.

— Тогда что это?

Адам смотрел на листок. В его лице мало, что изменилось.

— Не знаю, — сказал он. — Просто записал то, что было в голове.

Йорик взял листок и поднёс к свету. Рядом положил строфы из магазина. Смотрел долго — дольше, чем обычно требуется, чтобы что-то заметить.

— Адам, — сказал он резко. Голос был странным и с какой-то осторожностью внутри. — Иди сюда.

Адам подошёл.

— Вот здесь. — Йорик показал пальцем на строфы, потом на листок. — И вот здесь. Смотри.

Адам смотрел. Лили встала и зашла сбоку — посмотрела через плечо Йорика. Никто ничего не говорил.

Два слова. Одни и те же. В строфах из магазина — и на мятом листке Адама.

— Это шутка? — спросила Лили.

— Нет, — сказал Адам.

Она обошла стол и встала напротив него.

— Это шутка? Скажи, что шутка.

— Лили, я не шучу.

— Тогда откуда это у тебя?! — Она подняла листок. — Это язык, которого не существует. Эти слова нашли в старом газетном архиве. Откуда они в твоей голове?!

— Я не знаю. — Адам смотрел на неё прямо, и в этом было что-то более пугающее, чем, если бы он отводил взгляд. — Я просто записал то, что было в голове. Я не знаю, что это такое.

Тишина была тревожной. За окном гаража темнота стояла неподвижно.

— Человек в изменённом состоянии сознания, — сказал Йорик тихо, почти себе. — Так сказал психиатр.

Никто не ответил.

Лили положила листок обратно на стол — медленно, аккуратно. Потом отошла к окну и некоторое время стояла спиной к ним обоим.

— Мор пропадал, — сказала она наконец. — Опаздывал. Записывал слова на языке, которого не знал. И потом исчез — так, что не осталось ни следа.

— Лили, — сказал Адам.

— Я просто перечисляю.

— Я знаю, что ты делаешь.

Она обернулась. На лице у неё было то выражение, которое появляется, когда очень хочешь сказать одно, но говоришь другое — потому что другое безопаснее, потому что привыкла, потому что давно уже научилась.

— Ты в порядке? — спросила она. — Вообще. В последнее время.

— Нормально.

— Точно?

— Говорю тебе — нормально.

Они смотрели друг на друга — секунду, не больше. Достаточно.

— Я волнуюсь за тебя, — сказала она. — Ты это знаешь?

— Знаю, — сказал Адам. И чуть тише: — Не надо.

— Поздно.

Она взяла куртку с заклёпками, накинула на плечи, подхватила сумку. Уходя, задержалась в дверях.

— Завтра вовремя, — сказала она. И вышла.

Йорик начал молча собирать барабанные палочки. Адам остался стоять у стола. Листок лежал перед ним. Он не убирал его — просто смотрел.

Он не помнил, как написал эти слова. Помнил стол, помнил свет настольной лампы, помнил мелодию в голове — она была всегда теперь, фоном, как звук, к которому привыкаешь и перестаёшь замечать. А потом смотрел на бумагу, и там было написано. Он сложил листок и убрал в карман.

На улице было холодно. Октябрь перевалил за середину и теперь шёл к концу без оглядки, становясь всё более жуткой и безжизненной осенью.