Глава двенадцатая

в которой туман наконец-то рассеивается

Однако затишье продолжалось недолго. Протяжно завыл в оконных рамах ураганный ветер, зашипели под напором мелкого сухого снега стекла; тут и там протяжно загудели потревоженные непогодой колокола. Это с темной стороны пришел холодный циклический шторм — как всегда, ожидаемый и, как всегда, повергающий всех в смятение. Десятки и десятки часов он старательно выдувал последние остатки тепла из зазевавшихся прохожих, заносил сугробами входы их ветхих подвальных нор, намертво примораживал к рельсам громоздкие вагоны Трансполярного экспресса. И если бы кто-то в это ненастное время отважился выйти на улицу и всмотреться в посеревшее от холода небо, то он непременно поразился бы изысканной красоте его неповторимых морозных узоров, фантастической сложности его слоистых снежных вихрей. Но вышли люди только после, когда ураган наконец затих.

А смотреть уже было не на что. Все перемешалось в этой бешеной карусели, словно в доповоротной промышленной центрифуге. И везде — в лесах, полях, на узких столичных улочках и даже в сенях домов — парили застывшие в моменте, равномерно распределенные в воздухе искорки изморози. Теперь несколько тысяч долгих часов люди будут разгонять эту пыль по углам, сметать метлами, стряхивать с лацканов пальто... Вяло, все больше по привычке, плюясь и чертыхаясь сквозь зубы. Пока не придет новый шторм и не возьмется сызнова наводить свой порядок.

Поддерживаемый под руку ловким Следователем, Профессор осторожно спрыгнул с подножки на обледеневший перрон станции «Зарница» — крайнего южного пограничного пункта Республики. Не успел он как следует осмотреться, как к нему тут же засеменил уборщик, лениво ковырявший ломом лед:

— Вашбродь, не угодно ли чемоданчик поднести? Холодина-то вон какая, неровен час, ручки отморозите...

— Не угодно, — отрезал Следователь, забирая поклажу Профессора свободной рукой. — Брысь отсюда!

Но упорный служка не отступал — плелся вслед, то и дело бормоча:

— Сирота я, господа офицеры... Ежели бы ваши превосходительства позволили...

Наконец Профессор не выдержал и обернулся, чтобы выдать страдальцу полушку, но сзади уже никого не было. Под поезд он, что ли, шмыгнул? Профессор растерянно обернулся к Следователю, который тоже остановился, пристально всматриваясь куда-то в туман.

— Ах ты черт... — прошипел он. — Ах, как не вовремя... Молчите, Профессор. Просто молчите; я сам.

И не успел Профессор спросить, что тот имеет в виду, как прямо перед ними из грязной вокзальной дымки соткались два громоздких силуэта в меховых шубах.

— Ага! — победно провозгласил один из них, распространив по перрону запах кислой брюквы.

Другой подбоченился и близоруко сощурился:

— Никак из столицы?

— Не твое дело, — огрызнулся Следователь, доставая из внутреннего кармана пальто гербовую книжицу. — Читай давай и проваливай.

На секунду стражи порядка смешались, растерянно переглядываясь, но тут первый, так и не взглянув в сторону документов, угрожающе двинулся вперед.

— А ты мне, вашбродь, документами не тычь. Это тебе не столица. У нас находиться без разрешения настрого воспрещается, будь у тебя документы или не будь...

— Разрешение ему... — зарычал Следователь, насильно впихивая ему книжицу. — Читай, кому говорят!

Тот почему-то снова смутился и беспомощно приблизил документ к лицу. Поелозив по нему некоторое время глазами, он протянул бумагу своему товарищу:

— Ну что, как думаешь? — пробормотал он уже совсем поникшим голосом.

— Ну... — отозвался второй, прочистил горло и резюмировал: — Ей-богу, что-то тут нечисто...

Следователь, ошарашенно пялившийся на развернувшуюся сцену, наклонился и прошептал на ухо Профессору:

— Вы только взгляните... Да они же читать не умеют!

Профессор присмотрелся и охнул. Действительно, огромная лапища сжимала книжицу гербом вверх — то есть в перевернутом виде. Следователь уже протянул руку, чтобы выхватить документы, но тут из-за спин громил вдруг послышался новый голос — гнусавый, с противной тягучей развязкой.

— Что вы там, черти, топчетесь? Есть бумажки или как?

Рука с книжицей отдернулась, словно ошпаренная кипятком.

— Пан начальник, да вот не понимаем... тут такая неразбериха у него... Вы б сами переглянули, а?

Стражи расступились, и показался пан начальник — низенький, коренастый, с бритой непокрытой головой и обветренным красным лицом. Сдвинув густые черные брови, он принялся сосредоточенно изучать удостоверение Следователя — основательно, вдумчиво, не пропуская ни одной странички. Даже на свет зачем-то проверил.

— По казенной надобности, — нервно бросал Следователь, — инспекция галенитового рудника... вот, господин Профессор со мной... из столицы...

Наконец немного поколебавшись, краснолицый ткнул книжицу в руки Следователю и проскрипел:

— Ну?

— Что ну?

Пан начальник раздраженно сплюнул на лед и уперся глазами в Профессора.

— У вас что, одна бумажка на двоих?

Профессор спохватился и принялся рыться в карманах пальто.

— Ах да, конечно, пожалуйста...

Тщательное изучение документов возобновилось — казалось, с еще большим усердием. Профессор, все это время поневоле затаивший дыхание, шумно выдохнул. Чего это он вообще боится?

— Что же ты мне голову пудришь, — взвизгнул вдруг краснолицый. — Печать просроченную суешь! А вы что стоите, болваны? Взять мерзавца! Или нет... Обоих берите!

В голове у Профессора зашумело. Он слышал, как Следователь обеспокоенно спросил у него, когда тот обновлял документы; как поставленным офицерским рыком осадил сунувшихся было вперед полицаев...

— Послушайте! — закричал он, не помня себя от отчаяния. — Дайте мне несколько часов, я все исправлю... Нет, вы не понимаете!

Первый молодчик в шубе, стряхнув с себя руку Следователя, уже схватил Профессора за грудки, и тот принялся тараторить совсем уж лишнее — видимо, от страха:

— Да в самом деле, братцы... мы ведь не на рудники на самом деле... у нас очень важное исследование! Судьба Республики!

— Сами признались, пан начальник! Ааа, пусти, сволочь!

— Отставить, рвань!

— А ну признавайся, куда собрались?

Профессор, до того болтавшийся в сильных руках, словно кукла, внезапно изо всех сил оттолкнул огромного детину и закричал:

— Прочь отсюда! Прочь с вашей планеты!

И сумятица вдруг прекратилась. Детина опустил свои ручищи и удивленно уставился на Профессора:

— С планеты? А это как так?

На какую-то долю секунды в его бурых глазах блеснул огонек, и лицо его преобразилось. Профессор вдруг увидел перед собой молодого сельского рубаху-парня — живого и любопытного до всяких небылиц.

И тут тишина взорвалась. Оглушительно, до звона в ушах, со страшным треском и рыком. Из широкого щербатого рта детины брызнула темная пузырящаяся кровь, и он мешком осел на лед. Рядом, лицом вниз, уже лежал его товарищ; его ноги то и дело подгибались и снова распрямлялись. Чуть поодаль виднелась скрюченная фигура их начальника — только красное лицо теперь сделалось бледно-голубым.

Профессор на нетвердых ногах попятился, в ужасе хватаясь руками за горло — ему казалось, что он задыхается, издавая страшные предсмертные хрипы. Но тут один из несчастных слегка приподнялся и издал такой протяжный сип, что Профессор лишь беспомощно опустил руки.

— Не беспокойтесь, — услышал он за своей спиной чей-то незнакомый голос. — Вы... целы и невредимы.

Профессор через силу обернулся. На перроне никого больше не было — кроме несчастных умирающих и Следователя. Тот стоял, всей спиной оперевшись о фонарный столб, и тщетно пытался перезарядить невесть откуда взявшийся тяжелый армейский пистолет. Его руки ходили ходуном; длинные картечные патроны никак не желали покидать обойму.

— Вы... чего это наделали? — Профессор рассеянно обвел перрон руками. — Вы что же, убили их? Всех?

— Пока нет, — глухо ответил Следователь, судорожно извлекая из нагрудного кармана следующую обойму. — Видите, шевелится...

Только тут Профессор наконец спохватился и бросился к раненым. Один из парней все еще дышал, хотя его жуткий хрип теперь перешел в едва слышный тонкий сип. Профессор откинул полы липкой от крови шубы, и в глазах у него потемнело.

— Оставьте их, это бессмысленно... Ну, право слово, шесть патронов, в каждом по пять картечин. А с такого расстояния, сами понимаете... ни одна не промажет. Давайте-ка лучше уносить отсюда ноги, да побыстрее...

Профессор бросил взгляд на лицо умирающего. Оно уже застыло, заледенело, побелело. Растворилось в перроне. Кровь, выходившая пузырями из раны на горле, тоже начала замерзать, превращаясь в черную ледяную пену.

— Уносить ноги? — потерянно пробормотал Профессор. — Да вы с ума сошли. Нет-нет, что вы... никуда я с вами не пойду...

— Пойдете, — еще тише проговорил Следователь. — Вы обещали мне показать звезды.

Его голос больше не дрожал. Профессор поднял на него глаза и увидел, что тот все-таки справился со своим пистолетом. Патроны в прозрачной рукоятке выстроились в ряд, их контактные пластины плотно прилегали к клеммам конденсатора, а черное дуло смотрело прямо ему в глаза. Профессор отпрянул и торопливо залепетал:

— Вы не понимаете! — Его голос позорно подскочил на целую октаву. — Это все теперь не имеет смысла... Ведь так нельзя! Нет-нет, я не хочу читать вам морали, не подумайте, я даже понимаю, почему вы так поступили, просто... просто это так не работает!

Следователь нахмурился:

— Что значит «не работает»? Как, по-вашему, это помешает нашему плану? Впрочем, неважно... Вставайте, Профессор. Именем Республики вы арестованы!

Профессор не двигался. Несколько раз он порывался что-то сказать, но всякий раз передумывал и лишь неопределенно озирался по сторонам. Наконец он безнадежно махнул рукой и поднялся на ноги.

— Хорошо. — По его лицу скользнула горькая усмешка. — Это хорошо, господин Следователь. Потому что я больше не хочу быть свободным.

Шли молча. Поначалу это доставляло лишь облегчение — вот так вот шагать, не думая ни о чем; отстраненно наблюдать за проплывающими мимо черными лесами, белыми реками и полями. Но шли минуты, сменяясь часами — и силы начали постепенно покидать Профессора. Все больше и больше хотелось зарыться в пушистый придорожный сугроб и как следует вздремнуть — хотя бы часик, хотя бы минутку... Никогда в жизни ему еще не приходилось столько ходить. Казалось, еще чуть-чуть — и они обойдут весь земной шар, выйдя к крайнему северному пункту Трансполярной магистрали.

Следователь еще в самом начале пути забрал у него всю тяжелую поклажу, взвалив ее на свои плечи — мешок с космолазным костюмом, провизию, футляр с оптическим телескопом, — и при этом умудрялся все время вырываться вперед, гонимый странной лихорадочной решимостью. Конечно, Профессор мог бы воспользоваться ситуацией и бежать; вернуться обратно... Только вот куда?

Вот и теперь из тумана показалась смутная тяжело груженная фигура, терпеливо ожидавшая Профессора на перекрестке.

— Еще верст двадцать в том направлении, — вдруг нарушил тишину Следователь, указывая рукой на дорогу, — и мы дойдем до станицы Теплодарской. Странно, не правда ли?

В первую секунду Профессор вздрогнул от неожиданности — мысли он, что ли, читает? Но потом лишь хмыкнул — шутка ведь вполне себе очевидная; сама собой на язык просится.

— Но нам туда не нужно, — продолжал Следователь, причем голос его сохранял прежнюю серьезность. — Мы поворачиваем здесь.

И указал на ухабистую узкую грунтовку, под прямым углом уходившую прямо к багровому зареву светлой стороны. Очень хотелось наконец расспросить — почему именно туда? Что их там ждет? На что он, в конце концов, надеется?

Но вместо этого Профессор лишь обессиленно опустился в ближайший сугроб, уронив голову на скрещенные руки.

— Хотите привал? — поколебавшись, спросил Следователь. — Ну хорошо, давайте, только недолго... Нам ведь совсем чуть-чуть осталось!

Прошла минута — а может быть, и час — когда голос Следователя вновь нарушил мертвую таежную тишину:

— Молчите? Разговаривать со мной не желаете? Понимаю-с... Вы, должно быть, убежденный пацифист.

Профессор скривился и пробормотал, не поднимая головы:

— Да с чего вы взяли... Вы что думаете, мне эту сволочь жалко? Да будь моя воля, я бы их всех под корень изжил.

— Так в чем же дело? — растерянно вскричал Следователь. — Что вы, в самом деле, как барышня! Мы ведь важное дело делаем. Такое, какого до сих пор никто не делал!

— Да, да, — перебил его Профессор, — но я уже говорил: так нельзя.

Он нетерпеливо замахал руками, предотвращая дальнейшие расспросы:

— Нельзя и все! Можете считать — чисто из практических соображений. Ну не работает это так; сам не знаю, почему! Все, пойдемте. А то, неровен час, примерзнем...

Спустя несколько часов ходьбы Профессору начало казаться, что они бродят по кругу — вот здесь пригорок, за ним огромный, во всю дорогу ухаб; потом знакомая опушка с одиноко торчащей вековой сосной. И снова-здорово: пригорок, ухаб, опушка. А если посмотреть по сторонам, то все равно ничего не увидишь за гладкими, точно металлическими стволами деревьев. Они ведь как прутья решетки — черно-серые на снежном фоне. Только в глазах рябить начинает.

Поэтому-то Профессор и перестал оглядываться — просто шагал по привычной дороге, не поднимая головы. В конце концов он решил попробовать вздремнуть прямо на ходу и даже частично преуспел в этом, как вдруг его сапог с громким хлюпаньем провалился во что-то холодное, вязкое, черное.

— Что за чепуха... — жалобно пробормотал он, быстро приходя в чувство от ледяной воды.

Профессор поднял голову — и замер. Привычный черно-персиковый пейзаж исчез, сменившись едва заметным градиентом серого цвета. Свободная от снега влажная земля теперь сливалась с тайгой, а та, в свою очередь, — с побледневшим, потерявшим всякие краски туманом. Плотным, тяжелым, непроницаемым, как театральный занавес... Профессор близоруко сощурился и вскрикнул.

— А я уж думал, вы потерялись, — обеспокоенно заметил Следователь, протягивая термос запыхавшемуся от стремительного бега Профессору. — Вы больше не отставайте так, пожалуйста. Да и бегать в вашем возрасте...

— Вы мне соврали, — выдохнул тот, с трудом переводя дух. — Но зачем? Впереди горы! Получается... я был прав, и... и у нас есть шанс...

Следователь примирительно выставил руки:

— Ну, во-первых, я говорил, что гор нет на севере. А мы с вами на юге... в какой-то мере.

Профессор недовольно скривился.

— Вы с ума сошли? На каком еще юге? И... что там во-вторых?

— А во-вторых, это и не горы вовсе. Это стена, — невозмутимо ответил Следователь и быстро добавил: — Давайте вот как. Вы теперь рядом пойдете, а я все-все вам объясню, хорошо? Для начала про стороны света: если вы еще не поняли, от «Зарницы» до «Теплодарской» действительно лишь несколько десятков верст пути... Это потому, что...

Вблизи стена совсем не походила на стену. Обычная доповоротная мегапостройка — с присущими ей бетонными колоннами, сложными геометрическими формами и огромными нависающими козырьками, за которыми скрывались последующие ярусы. Керамическая плитка фасада практически полностью осыпалась, на месте огромных панорамных окон зияли черные дыры, но все же сомнений быть не могло — это строила Республика. Чего уж там — если не смотреть вверх, то можно было бы легко представить себя стоящим перед заброшенным ныне республиканским археологическим музеем в центре столицы.

Профессор задрал голову, но иллюзия не рассеялась — туман сгустился, навалился на подпирающую небеса громаду и закрыл собою все вплоть до самых нижних этажей. Тем более...

— Господин Профессор! — Послышался откуда-то гулкий голос Следователя, отдавшийся многократным эхом. — Есть! Есть, чтоб ее!

Раздался хруст стекла, и из слепого дверного проема, наполовину заваленного бетонным крошевом, выглянул Следователь. Профессор сначала даже не обратил внимания на смысл его слов — так он поразился перемене, что произошла с хмурым нелюдимым жандармом. Теперь его глаза сияли, глубокие морщины бесследно растворились на порозовевшем, перепачканном побелкой лице. Да ведь он не просто молод — совсем еще мальчишка; дочери, пожалуй, в женихи бы сгодился...

— Ваше превосходительство, вы меня понимаете? Есть, говорю!

Профессор вздрогнул и уставился на него во все глаза:

— Как? В самом деле лестница?

— Так точно! Что, не ожидали, признайтесь?

— Так как же это... — Профессор суетливо затоптался на месте. — На самый верх? Вот так запросто?

Его голос задрожал от сдерживаемого волнения.

— Тогда... давайте надевать костюмы?

Следователь подошел к мешкам, вытащил оттуда громоздкий кожаный ботинок на шнуровке и с сомнением покачал головой.

— А в самом ли деле это необходимо? Очень уж неудобная штука.

Профессор замахал руками:

— Вы что! Даже с этой амуницией мы подвергаем себя страшному риску...

Глядя на скептическое выражение лица Следователя, Профессор заговорил быстрее:

— Даже и не думайте! Во-первых, с каждой сотней саженей температура воздуха будет снижаться по меньшей мере на один градус — поэтому нужна теплая, ветронепроницаемая одежда. Видите, здесь шерстяная подкладка, слой каучука... Кроме того, защита для кожи — вот, держите перчатки... Но это еще что — а разреженная атмосфера, а сильное излучение... Так что нам потребуется вот эта маска и обязательно очки...

— Хорошо-хорошо, — примирительно поднял руки Следователь. — Но можно все это как-то по очереди? А то, право же, неудобно.

— Ладно, — поколебавшись, сжалился Профессор. — Но сапоги, комбинезон и перчатки — сразу. Очень уж сложно будет потом все это надевать...

Пять тысяч двести пятнадцать. С каждым шагом стальной обруч на голове сжимался все туже, при этом особенно нещадно вжимаясь в левый висок. Пять тысяч двести шестнадцать. Пять тысяч двести семнадцать. Боль из виска перешла в ухо и там начала ритмично стрелять с каждой следующей ступенькой — пять тысяч двести восемнадцатой, девятнадцатой, двадцатой... Профессор вдохнул ледяной воздух полной грудью, и во рту сразу же пересохло. Пять тысяч двести... черт, сколько же там?

— Профессор. — Голос Следователя прозвучал неестественно глухо в этой пустой звенящей тишине. — Вам нехорошо... Давайте снова присядем.

Профессор поднял голову и уставился на его белое лицо, сплошь покрытое мелкими капельками пота.

— Давайте... следующий пролет, — с трудом выдохнул он, борясь с одышкой.

Следователь пристально посмотрел на вцепившегося в шаткий поручень Профессора и покачал головой.

— Тогда хотя бы подышите. Иначе мы никуда не дойдем... Ах, черт! Да отдайте мне этот ваш тубус, чего вы в него вцепились...

Не дожидаясь ответа, он тут же выхватил из рук Профессора тяжелый кожаный футляр с телескопом и вытащил из мешка трубку кислородной подушки.

— Дышите, живо!

Профессор послушно прижал к носу каучуковую маску и жадно втянул в себя живительный газ. Почти сразу утих непрекращающийся звон в ушах; рассеялся сгустившийся в голове туман. Профессор с сожалением вернул трубку и обессиленно пробормотал:

— Вы правы, голубчик... Давайте немного передохнем. Право слово, неловко даже, но ничего не могу поделать. Возраст у меня, сами понимаете, не тот, что у вас...

Плывущая перед глазами картина постепенно начала обретать четкость. Снова показались торчащие во все стороны ржавые кости арматуры, покосившиеся перила и паутина трещин, что густым узором покрывала тесный колодец лестничной клетки. Из черных глубин пробоин струился серебристый туман; казалось, что он вот-вот прорвет борта и в бесконечно глубокую шахту потоком хлынут облака, сметая все на своем пути. Профессор уже видел их — прямо вот так, на расстоянии вытянутой руки. Сквозь них приходилось идти очень медленно, на ощупь, крепко держась стены и плеча товарища. Это было чуть раньше, на нижних пролетах — там, где еще попадались оконные проемы.

— Знаете, — отстраненно проговорил Следователь, всматриваясь в щель между лестничными пролетами. — А я ведь всегда мечтал об этом. Всю жизнь.

Профессор молча кивнул.

— Да... докопаться до истины. А то всем было как будто плевать. Вот я и пошел в жандармское...

— И как? — неопределенно поинтересовался Профессор.

Лицо Следователя скривилось.

— Шпионов ловил, — наконец выдавил он и прыснул. — И прочих военных преступников...

И, не выдержав, хрипло рассмеялся — совсем не горько, а добродушно и чрезвычайно заразительно. Профессор мягко улыбнулся:

— Например, меня.

— Например, вас... Спасибо вам, господин Профессор. И еще... мне жаль, что на вокзале так вышло.

Профессор отвел глаза и шмыгнул носом.

— Нет, правда. Спасибо.

Следователь поднялся и протянул ему руку:

— Ну что, готовы?

Семь тысяч семьсот пятнадцать. Под край шерстяного платка, укрывавшего лицо Профессора по самые глаза, поползло что-то теплое. Наверное, кровь. Из носу, из-за давления... Проверять совсем не хотелось. Профессор еще плотнее прижал платок к лицу и продолжил шагать. Семь тысяч семьсот шестнадцать. Семь тысяч семьсот семнадцать...

Восемь тысяч. Как же холодно здесь. В самом деле, почему здесь так холодно? Ведь не должно так быть. Отчего холод, когда почти нет воздуха? Когда-то давно Профессор читал студентам лекцию о пространстве мирового эфира — и с полной уверенностью утверждал, что безвоздушное пространство, вопреки интуитивному представлению, совсем не холодное. Совсем наоборот, говорил он — главной проблемой для путешественника по эфиру как раз станет перегрев от тепла своего собственного тела... Но как же, черт возьми, холодно! Восемь тысяч один...

Восемь тысяч четыреста двадцать пять. Восемь тысяч...

— А ведь мы не вернемся.

Следователь, шедший чуть вперед, остановился и наклонился поближе к Профессору.

— Что вы говорите? — гаркнул он. — Громче, пожалуйста!

Странное дело — он стоял вплотную к Профессору, рот его широко раскрывался, но звуки доносились будто бы издалека.

— Мы! Не вернемся!

Следователь пристально вгляделся в лицо Профессора и молча двинулся дальше.

Восемь тысяч пятьсот десять. Восемь тысяч пятьсот одиннадцать.

— Кислорода не хватит! — послышался вдруг глухой голос. — Я знаю!

Девять тысяч сто девяносто пять... Девять тысяч сто девяносто шесть...

— Господин жандарм, вы верите в Бога?

Профессор сказал это едва слышно — так, что и сам не расслышал своих слов. Следователь, конечно, даже и не обернулся — но это было неважно.

— Да нет, конечно. Никто не верит... кроме ученых. Вы знаете, в нашем деле без этого никуда... И я вот подумал — а что, если его все-таки нет?

Собрав все свои силы, он махнул рукой в потолок.

— Что, если там ничего нет? Вдруг наш мир — единственный? А он же совсем уже никуда не годится! Что тогда? Конец. То-то! Чего это вы остановились?

Профессор подтолкнул Следователя в спину. Ну что же он остановился? Чем дольше остаешься на месте, тем тяжелее после продолжать идти!

Тот вдруг обернулся и растерянно воззрился на Профессора.

— Закончилась...

— Что?

— Закончилась, говорю! — закричал Следователь, сложив руки рупором. — Лестница!

Профессор обмяк, оперевшись о стену, и молча таращился на своего товарища. Ноги вдруг подкосились, и, совершенно помимо его воли, тело грузно осело на пыльный бетон.

— Ну что же вы? Тут дверь! Наружу, слышите меня?

Профессор слышал, но ничего не мог с собой поделать — члены отказывались двигаться, как он ни старался. Тогда Следователь сбросил на пол мешки и закричал:

— А, черт с вами! Ждите здесь! Я сейчас вернусь!

И опрометью бросился к темневшей в сумерках двери.

Волна горькой обиды захлестнула Профессора, подхватила его под руки и потащила вперед, навстречу самому важному моменту его жизни...

Но тут яркая вспышка озарила тесную лестничную клетку; внутрь хлынуло расплавленное золото, пожирая стены, высокий потолок, ненавистные ступени... Осталась лишь тень от фигуры Следователя, застывшего в проеме — длинная, распластанная по полу и неестественно четко очерченная.

Профессор зажмурился и закрыл голову руками. Он и сам не понял, как вслепую добрался до двери, как захлопнул ее, прислонившись для пущей надежности к ней спиной — но когда снова открыл глаза, вокруг царил привычный мягкий полумрак.

— Закройте! — послышался вдруг едва слышный в разреженном воздухе осипший вопль. — Закройте же скорее!

Следователь беспомощно сидел на полу, сжавшись в комок. Рядом виднелся откатившийся в сторону тубус телескопа. Профессор торопливо достал трубку кислородной подушки и попытался отнять его руки от лица.

— Все, все! Дышите!

Но стоило Следователю лишь на секунду приоткрыть глаза, как он тут же зажмурился и закричал:

— Вы что? Закройте дверь, говорю! Живо!

Профессор сделал шаг назад. Какое-то время несчастный еще что-то кричал, корчась в бетонной пыли, а потом неожиданно затих. Он медленно опустил руки и широко открыл глаза. По щекам заструились обильные слезы, тут же замерзая на задубевшем шерстяном платке.

— Идите, — прохрипел он, уставившись куда-то мимо Профессора, — и расскажите мне, что там.

Несколько раз Профессор порывался что-то возразить, но всякий раз лишь все крепче стискивал зубы. Наконец, дрожа от распиравшей его злобы и обиды, он натянул на голову тяжелые защитные очки в медной оправе и молча вышел наружу.

Спустя несколько минут дверь бесшумно распахнулась, и Профессор медленно опустился рядом с неподвижно застывшим Следователем. Никак не решаясь начать, он тихонько отложил в сторону ненужные более очки, рассеянно отпихнул ногой осколки разбитого телескопа.

— Там...

Пересохшее горло не смогло издать ни звука. Пришлось выпить последние капли жидкости из фляги, вдохнуть последний глоток воздуха из кислородной подушки.

— Там, — повысил голос Профессор, прислонившись к Следователю вплотную, — там звезды. Тысячи звезд. Они... разные. Голубые, белые, желтые и даже красные! Еще иногда они пролетают мимо нас — очень быстро, глазом не успеешь моргнуть! А посередине неба — целая река света. Это скопление называется галактикой. Она как туман, только каждая капелька в нем — звезда, понимаешь? И сам эфир — он тоже не черный, не плоский; он бесконечно глубокий и едва заметно светится. Наверное, это тоже звезды — просто где-то очень далеко...

Профессор прочистил горло и продолжил, не решаясь взглянуть на Следователя.

— И другие галактики там тоже есть. Такие же большие, как наша, но на небе они — лишь маленькие пятнышки...

Профессор закашлялся и умолк. Снова захотелось убежать, выйти наружу — но сил больше не осталось. Совсем.

Да и что он там увидит? Внизу — оранжевый океан тумана, плотно окутавший маленькую, несчастную планету. Сбоку — багровый круг тлеющего солнца и сверкающий хвост стремительно рассеивающейся атмосферы светлой стороны. А вверху... А вверху он ничего не увидит. Одну лишь глухую беспросветную тьму. Скоро, совсем скоро последнее во Вселенной солнце растворит в этой тьме свою последнюю планету, и тогда наконец восторжествует свобода. Навсегда.

«Энергия мира постоянна. Энтропия мира стремится к максимуму.»

Рудольф Юлиус Эммануэль Кла́узиус