Глава шестая

в которой звонят колокола

А затем еще один. И еще. И вот уже весь город накрыла волна многоголосого медного хора — в нем переплетались чистые и звонкие голоса малых зазвонных и величественные — благовестных; выводили свои многоумные контрапункты карильоны; гулко били набаты с высоты своих пожарных каланчей. Весь город гудел, звенел, пел — да так, что аж в животе что-то сжималось; так, что свербило в нёбе, а по рукам и шее бегали мурашки. Город извещал своих жителей о начале долгожданного праздника — особого дня — Колокольного дня.

Каждых Колоколов Профессор действительно ждал с нетерпением, будто ребенок. Во-первых, потому что в этот день очень уж хорошо выходило вспоминать. Нет, не все, конечно, а только детство. К примеру, как он, будучи мальчишкой, еще за неделю, за две до праздника сооружал с товарищами из подручного хлама огромные деревянные сани; как грузил их до самого доверху — так, что после приходилось мастить полозья рыбьим жиром, чтобы сдвинуть махину с места... Особенно приятно стало вспоминать это теперь — когда исчезли всякие недели и дни и жизнь принялись мерить часами. А то даже и минутами. Но ведь когда-нибудь исчезнут и они — растворятся в красном зареве вечно падающего за горизонт солнца. Будьте покойны насчет этого.

А еще в светлый праздник Колоколов Профессор мог притворяться. Притворяться, что вокруг него торопливо снуют груженные котомками люди, деловито протаптывая в пушистом снегу новые тропинки; что в уличных фонарях снова уютно тлеют теплые огоньки газового освещения; что город живет. И самое главное — что живет он сам. Широко ступает по тротуару, задорно обгоняя пешеходов, а сзади, на санках, едет его дочь. И она не плачет, не жалуется, не зажимает уши ладонями, не в силах вынести нескончаемый перезвон. Совсем нет — она нетерпеливо дергает за веревку, чтобы Профессор поторопился! В ее руках большой рогожный баул, а на щеках — легкий морозный румянец. Или все-таки это лишь багровый отсвет светлой стороны?

— Ишь ты, — раздался вдруг сиплый голос, вторгшийся в блаженную негу Профессора. — Экий писарь.

— Сам ты, дурья башка, писарь, — назидательно прогудел второй. — Энто целый профессор, не видишь, что ли?

— Какой же он профессор, если стекол нет? — не поверил сиплый и повернулся к Профессору. — Ну чего уставился? Давай, документы предъявляй. Поглядим заодно, кто ты такой.

Оживленная до того улица неожиданно вновь опустела; казалось, даже газовые фонари стыдливо приглушили свое неуместное сияние, а Профессор все никак не мог сообразить, что же это такое с ним произошло. Уж не замечтался ли он, не выдумал ли часом Колокола? Да нет, какое там — звон кругом стоял просто замечательный.

— Да ты на него посмотри, — вновь загудел один из перегородивших тротуар големов. — Он же думает, ему они без надобности. Потому что профессор. Ну ничего, не боись, профессор — может, теперь в писари пойдешь!

Первый захихикал, удовлетворенный таким элегантным разрешением спора, и ухватил Профессора прямо за шиворот, мгновенно испачкав при этом воротник пальто. В глазах потемнело от страха и крепкого запаха; Профессор попробовал попятиться.

— Руки прочь, — неуверенно забормотал он, беспомощно скользя ногами. — Что же вы, в самом деле, я же с ребенком...

— Все вы нынче с ребенками, — назидательно проворчал сиплоголосый, — и все, в кого ни плюнь, без билета. Шевелись давай!

Профессор наконец очнулся и запустил руку во внутренний карман пальто.

— Есть, есть документы. — Он принялся суетливо листать странички. — Вот, видите?

— А что же ты, сволочь, время наше тратишь? Вот я бы вас всех! А ну подержи его пока, чтоб не утек...

После чего приблизил документ к своему красному носу и беззвучно зашевелил губами.

— И вправду свезло профессору... Отпущай его, пусть подышит пока. — Он махнул рукой своему соратнику и покачал паспортом перед носом Профессора. — А только я тебя еще как-нибудь встречу! Видишь, срок у тебя кончается? Вот как закончится, так я тебя сразу тогда и встречу...

Неизвестно, сколько бы он еще отчитывал Профессора таким образом, если бы его не прервали донесшиеся из-за угла звуки потасовки. Сначала раздался приглушенный треск, пронзительно взвизгнула женщина; вслед за тем послышался глухой удар и испуганный рев раненого медведя.

— Братцы, — ревел тот, — на помощь, братцы!

— Никак наши, — удивился сиплый и шмыгнул носом. — Че это они?

Его соратник дернул саженными плечами:

— Может, бьют?

— Так чего ж он орет, когда бьет? — не понял сиплый; затем нахмурился и, немного подумав, подтолкнул товарища в спину. — Ну так пойдем поглядим, чего стоишь...

После того как компания скрылась за углом перекрестка, Профессор поднял паспорт и мельком взглянул на дочь. Кажется, на нее сцена не произвела ни малейшего впечатления — она все так же сидела, обхватив свой мешок тонкими руками в огромных вязаных рукавицах, все так же нетерпеливо дергала за веревку саней. Профессор быстро перешел на темную сторону улицы и тихонько двинулся вперед, стараясь оставаться в тени нависающих над головой развалин.

Чуть поодаль перед ним предстала удивительная картина. На верхушке небольшой насыпи, что вела к одному из домов, стоял мужчина в тканевом картузе и высоких смазных сапогах. Рядом с ним жалась к стене низенькая толстая бабенка в овчинной шубе. Мужчина истерически, чуть ли не навзрыд хохотал; женщина пронзительно верещала, глядя куда-то вниз.

Профессор прищурился. Там, на крутом обледеневшем склоне насыпи, кто-то был — корячился на четвереньках, беспомощно задирая голову и отчаянно балансируя на всех своих четырех конечностях, словно огромный раскормленный боров.

— Братцы, — рычал он, упорно пытаясь взобраться на ледяную горку. — Стреляй по ним, братцы, уйдут!

Рядом стояли давешние громилы, озадаченно наблюдая за потугами своего сослуживца. Послышался знакомый сиплый голос:

— Да на кой мне с собой пистолеты носить? Мы, кого надо, и так возьмем, чего нам...

— Так ведь уйдут же...

— Дура! Куда ж им деться? Посиди, подожди, они, как озябнут, сами спустятся...

Профессор ускорил шаг. А ведь сегодня Колокола. Позор. Какой же позор... Прочь, прочь отсюда — в огонь это все, без сомнений и жалости; все это давно уже никуда не годится. Осталось совсем немного — до следующего перекрестка, там налево, и покажется площадь... Вот и она.

Раньше площадь была совсем другой. Куда, спрашивается, подевались разукрашенные павильоны, ярмарочные балаганы, ломящиеся от яств прилавки? Где развевающиеся на ветру бесчисленные флаги, гербы и вензеля? Почему не видать акробатов, факиров и певцов народного хора? Никто не знает. Теперь вместо всего этого — лишь засыпанные снегом рвы, бугры и траншеи, оставшиеся после учений.

Но главное, конечно, на месте — иначе какие же это Колокола? Еще выйдя из своего дома, он заприметил это величественное багровое зарево на горизонте — на горизонте темной стороны.

А еще раньше были очереди. Отдельные — для чистой публики и для народа. Теперь же толпились как придется — и хмурое, обожженное морозами крестьянство, и пышное, сплошь укрытое мехами купечество, и еще Бог весть кто. Вот, к примеру, впереди беспорядочно снуют туда-сюда чумазые ребятишки в картузах, а среди них возвышается статная фигура в мундире — и, судя по выправке, явно не почтового ведомства. Служивый стоит неподвижно и пристально смотрит вдаль, но лицо его живет — беспокойными багровыми отсветами и рельефными черными тенями.

— Сударь, вы позволите? — вежливо коснулся его рукава Профессор, и человек в мундире вздрогнул.

— Да-да, разумеется... — он рассеянно взглянул на сани Профессора, посторонился и снова уставился вдаль.

Но теперь ведь и людей уже столько нет, как раньше. Всего несколько минут — и вот Профессор уже стоит у самой кромки. Даже через сапог чувствуется твердая цепкая поверхность потрескавшейся обожженной глины, никогда не видавшей снега.

— Помоги. — В бок Профессора что-то толкнуло, и он, вздрогнув, обернулся.

Дочь протягивала ему туго перевязанный баул, с трудом удерживая его в своих слабых руках.

— А может, прямо так его? — Профессор робко улыбнулся. — Представь, как покатится!

По серьезному лицу девочки пробежала слезинка.

— Помоги.

Профессор торопливо распутал веревки и поставил мешок на землю.

— Держи. — Он вытащил первый попавшийся предмет и протянул дочери. — Что это у нас? Ааа, мои черновики... Ну, туда им и дорога!

Девочка взяла туго перевязанную пачку мелко исписанной бумаги и неловко, но с большим старанием швырнула вниз с обрыва. Черновики докладов еще катились вниз по каменистому обрыву, еще подпрыгивали на кочках, а растрепанные бумажные края уже задымились, скручиваясь и чернея прямо на глазах. Вот джутовая бечевка не выдержала, лопнула — и искрящиеся листы выпорхнули в небо. Наконец освободившись, они ярко полыхнули белыми вспышками огня — и исчезли.

Профессор обернулся к дочери — и его лицо непроизвольно скривилось в болезненной судороге. Глаза девочки горели, по щекам текли крупные слезы; она восторженно хлопала в ладоши.

Вслед за черновиками в гигантский костер отправились зачитанные до дыр книги, старые шляпы Профессора и даже разобранный на дощечки стул из столовой. Бросая напоследок рогожный мешок, девочка случайно выронила свою вязаную рукавицу — но оттого пришла лишь в больший восторг.

Тут откуда-то сбоку вдруг послышалось дружное:

— Ну-ка, навались!

Что-то затрещало, заскрипело — и вот по крутому обрыву, постепенно ускоряясь, в огненную пучину покатилась тяжело груженная ветошью крестьянская телега. С визгом и грохотом она врезалась в один из глиняных столбов на дне впадины, разлетелась вдребезги — и ввысь взвилось целое облако красных искр.

Толпа одобрительно заулулюкала и загомонила — но тут же притихла, потому что девочка, зачарованно наблюдавшая за пламенем, вдруг так пронзительно завизжала, что у Профессора похолодело в груди. Она сорвала с руки оставшуюся рукавицу и швырнула в огонь; ее миниатюрные плечики заходили ходуном — казалось, она вот-вот сорвется с места и ринется в пропасть.

Профессор испуганно опустился на колени и крепко обхватил ее дрожащее тело. Нет уж, теперь он ее до самого дома не отпустит! Это ведь не секрет, что практически в каждые Колокола кто-то находит свое последнее пристанище в этом огненном водовороте. Никто так и не узнаёт имен этих несчастных, не опознаёт их обезображенные тела — ведь вечный огонь не стихает никогда. Факелы вырываются прямо из-под глины, образуя плотную стену пламени; их не тушит снег и не задувает метель. Поэтому тела погибших исчезают по-настоящему — испаряются, поднимаются в воздух и уносятся в бесконечные глубины космоса в сверкающем хвосте планеты.

Уже давно утихли бесчисленные колокола и поблекло зарево вечного огня на темной стороне — а Профессор все никак не мог успокоиться, хоть по приходе домой и проспал целых три часа. И вот даже теперь, когда он уже сидел за столом в своем кабинете, стоило ему только лишь на секунду прикрыть глаза — и сразу же начинали мелькать бесконечные искры. Они подмигивали ему, словно бы даже посмеивались — и тут же улетали в багровое небо. Вверх, вертикально вверх... Поэтому, чтобы не моргать, Профессор вперил угрюмый взгляд в стоящий на столе прототип машины тумана.

Швейцар, еще десять минут тому мирно кемаривший около печурки, теперь понуро брел темными коридорами Академии и жалобно ругался. Вот казалось же — ну нет никого; знай себе наслаждайся заслуженным покоем, чай попивай да сил набирайся. Ан нет — затрезвонил проклятый аппарат, выдернул из сладкой дремы, а теперь еще и оправдываться придется... Это уж как полагается — очень уж господин Профессор нравом круты. А ведь возраст уж не тот, чтобы почем зря коридорами бегать!

Постучав в высокие двустворчатые двери и осторожно просунув внутрь голову, швейцар хриплым со сна голосом объявил:

— Ваше превосходительство, вам телефонограмма! Прикажете зачесть?

Сидящий за столом перед диковинного вида машиной Профессор медленно обернулся и взглянул на швейцара. Тот сразу понял — сейчас опять будет лаяться. Но результат превзошел все ожидания — ученый господин внезапно вскочил и закричал страшным голосом:

— После! Вон, вон отсюда!

Старик спорить не стал и тут же попробовал выскользнуть обратно в коридор, но из-за двери вдруг послышалось:

— Стой! Ты... — Голос Профессора то и дело сбивался. — Голубчик, ты вот что... дуй мигом в лабораторию, там найдешь старые аккумуляторы...

Швейцар уже приготовился было жалобно скривиться, но тут Профессор резко вскочил и в ярости махнул на него рукой:

— Черт с тобой! Сам управлюсь!

И опрометью бросился к дверям. Швейцар только головой покачал да посторонился. Вот как худо барину стало — видать, совсем уж никуда не годился.

А Профессор несся на ощупь через черные коридоры, поминутно рискуя разбиться обо что-то насмерть, и только крепче стискивал зубы. Наконец-то спустя столько времени с момента первого запуска машины тумана, его смутные опасения оформились, приняли облик — и был этот облик решительно нехорош.

Ведь как было — стоило ему тогда лишь дернуть за рычаг, как произошло чудо: за стеклянными стенками камеры тут же, буквально из ниоткуда, соткались тонкие серебристые нити. Четкие, ясно выделяющиеся, объемные следы пролета космических частиц на какое-то время зависли в воздухе, после чего бесследно развеялись, словно привидения. Сначала он просто не мог поверить в случившееся. Это ведь не абстрактная умозрительная модель. Не исписанные математическими формулами страницы. Даже не какие-то там косвенные признаки, наблюдаемые в мощный микроскоп... Куда там! Нити появлялись прямо перед его глазами — некоторые толстые и короткие, как кляксы; некоторые длинные и тонкие, как паутина... Иные были настолько гигантскими, что пересекали всю камеру насквозь! Тогда Профессор неожиданно понял, что никогда по-настоящему не верил в науку, которую создавал всю свою жизнь.

Он еще долго так сидел, зачарованно уставившись в стеклянную колбу машины, не обращая внимания на сырой холод, идущий от стен; изводя одну за другой склянки казенного лабораторного спирта. И лишь спустя много часов, резко вскинувшись от очередного мимолетного сна, вдруг почувствовал приближение проблемы. Не увидел, не осознал, нет; именно что почувствовал. А вот понял только теперь. После Колоколов — после их жаркого пламени и вихрей красных искр, взмывающих в багровое небо.

— Куда же они? — спросила тогда его дочь, расстроенно провожая очередной сноп искр глазами.

— В небо, — ответил Профессор, махнув рукой, — там они догорают и исчезают.

А вот следы космических частиц падали отнюдь не с неба. Серебристые трещины самых разнообразных форм и видов в камере проступали во всех возможных плоскостях, но вот вертикально — практически никогда. В этом-то и заключалась проблема.

Именно поэтому Профессор теперь упрямо тащил из лаборатории во двор очередной свинцовый лист; поэтому выстраивал из них толстые стенки, кругом защищавшие камеру со всех четырех ее боков. Все это было совершенно бессмысленно, глупо, по-детски.

Закончив наконец с возведением свинцового колодца и правильной установкой фонаря подсветки, вконец запыхавшийся Профессор вынес подготовленную машину тумана на мороз и аккуратно водрузил ее на дно. Машина, защищенная со всех сторон непробиваемым толстым щитом, смотрела прямо в покрытое вечным туманом небо. Теперь только оттуда, из этой рыжей полутьмы, до ее камеры могла добраться космическая частица — пролететь через пересыщенный спиртовой пар, оставив в нем тонкий серебристый след. Профессор дернул за рычаг, прекрасно зная, что увидит. Вернее — не увидит.

С улицы донесся гулкий удар колокола.

— Батюшки... — охнул старик-швейцар, когда из темноты коридора внезапно вынырнула белая физиономия господина Профессора. Глаза пустые, бледный до синевы, трясется весь... ну точно покойник!

Профессор окинул его безразличным невидящим взглядом и медленно поплыл дальше. Швейцар набрал в грудь воздуху, постукал про всякий случай по деревянной двери и тихонько проблеял ему вслед:

— Барин, тут того... — От страха он напрочь забыл про всякие этикеты. — Опять вам телефонограмма... может, зачесть все-таки? Важная ведь, военная...

Силуэт замер и принялся медленно оборачиваться. Бедняга швейцар уж и зажмурился, но ничего такого не происходило. Напротив — голос барина показался ему самым обыкновенным, разве очень уж расстроенным.

— Телефонограмма? — рассеянно пробормотал тот. — Ну, давай...

— Ох! — швейцар молодцевато подобрался и браво отрапортовал. — Как есть, ваше превосходительство, я как на духу, прочитываю!

И принялся старательно читать по слогам — медленно, вкусно, с душой.

— ... а по поводу студента вашего... эээ, не извольте беспокоиться... малость обождать... проблема, значит, сложная, но... не... не-воз-мож-ная, вот!

Тут швейцар, порядком подутомившись, решил немного перевести дух и осторожно поинтересовался:

— Господин Профессор, да это никак про нашего студента-то! Неужто вызволят его?

Профессор тоскливо махнул рукой:

— Да какое там... Это я, дурак, понадеялся. Но будь они хоть самим Председателем, и то вряд ли смогли бы...

Швейцар удовлетворенно кивнул в знак солидарности и продолжил чтение.

— ... не-мед-лен-но... немедленно приступить к работе... не терпит, эээ... отлагательства... ра-дё — неоценимая польза, значит, Республике! Вот!

Профессор устало скривился:

— Что ты такое бормочешь?

— Говорю: радё! Польза Республике!

И Профессор, кажется, понял. Какое-то время он стоял, задумчиво глядя на швейцара, а после медленно удалился к себе в кабинет, так и не произнеся ни слова. Вот какой чудак.

Но ладно бы чудил себе на здоровье, да народу не мешал — ведь и часа не прошло, как уж затрезвонил своим звонком; а когда швейцар, только-только прикорнувший было в своем чуланчике, поднялся к нему в кабинет, так он ему всучил целый ворох бумажек и наказал тут же с ними разобраться. Это были телефонограммы на отправку — судя по именам, все сплошь студентам Академии. Вот ведь неймется человеку! А еще Профессор...

А Профессор тем временем смотрел через окно на поблекшее персиковое небо и, озаренный новой неожиданной идеей, пребывал в состоянии мрачной зловещей решимости. Радио, говорите? Немедленно приступать к работе? Ну что же... Будет вам, господа военные, радио!