Глава пятая

в которой все бросают на полдороге

Ничего не произошло. Пришлось несколько раз хватить изо всех сил по железной пластине кулаком — и только тогда дверца наконец распахнулась. В образовавшемся проеме показалась физиономия — красная и припухшая, с висячими моржовыми усами и узкими глазами-щелочками, посверкивающими из-под форменной фуражки Трансполярной железной дороги.

— Ну чего тебе еще?

По лицу бедолаги было видно, как жестоко он корил себя за проявленное давеча милосердие. Дело в том, что перед самым отправлением, когда уж и станционный колокол отзвонил свою знаменитую тройку, на подножку неожиданно вскочил какой-то штатский и пристал просто насмерть. Он махал руками, ругался по матери и злобно плевал на медленно убегающий перрон; то и дело демонстрировал мятую бумажку билета, называл его «братцем» и все утверждал, что это «совсем уж никуда не годится». По-хорошему было бы просто пнуть мерзавца под зад, да и пусть бы себе катился под откос колбаской — но нет, дрогнул сердцем, пожалел — как-никак, штатский-то оказался из Красного Солнца; доброволец все-таки...

А доброволец тоже корил — но не себя, и даже не свое непосредственное начальство — а лишь какую-то общую абстрактную безалаберность. И ведь это они называют прикрытием, доброходы... Билет на литерный, который ему выдали в Жандармерии, оказался недействительным — то ли с датой прогадали, то ли вообще состав перепутали. Хорошо хоть разъездной чиновник Почтового ведомства выручил — и то, лишь после того как увидел корочку добровольца.

Поэтому-то и трясся Следователь вместо комфортабельного «желтого» купе в холодном темном почтовом вагоне. Вагон, по причине своего малого веса, прыгал по рельсам как заяц, и при каждом прыжке из бесчисленных рогожных мешков в воздух поднимались плотные клубы пыли.

А еще хотелось есть. Уже по меньшей мере часов десять прошло, как проехали «Искру», а личные его запасы продовольствия иссякли еще перед «Вспышкой». Приемщик, добрая душа, приволок откуда-то чашку горячего чая — но от него лишь еще пуще заныло в животе.

— Братец, — Следователь титаническим усилием воли подавил в себе раздражение, обращаясь к почтовику, — ты это, пустил бы меня в ресторан. Жрать охота, мочи нет.

— Эээ, — промычал тот, щуря и без того узкие глазки, — куда хватил. Мне и без того за тебя влетит, так еще и ресторан ему подавай. Нет уж, милок, терпи, раз вызвался... Тем боле, там господа офицеры расположились, отдыхают. Не положено! Так что ничего, полевой кухней после отъешься.

Заслышав про офицеров, Следователь насторожился. А вот это уже интересно. Теперь в вагон-ресторан нужно было попасть во что бы то ни стало — даже если при этом придется несколько поколебать свое амплуа.

— Не могу больше, второй день пустой хожу... Спать не могу! Да я тихонько, в самом уголочке...

С этими словами он тяжело вздохнул, немного помялся для убедительности, да и хватил широким жестом из кармана пятимиллионную монету.

— Ааа, чтоб его! Выручай, братец!

И действительно: в вагоне-ресторане он скромно умостился в полутемном уголке, стараясь занять собой как можно меньше пространства. Поначалу наблюдения пришлось отложить: после сумрачных коридоров почтового вагона глаза не могли свыкнуться с блеском эполетов, позументов и прочего золота; хохот, звон шпор и нетрезвые крики мешались в сплошной ком; нос дразнила целая батарея умопомрачительных ароматов кухни. Поэтому Следователь поступил мудро — полностью отрешился на время от расследования, сосредоточенно уткнувшись в огромное блюдо с рыбной юшкой. Только после, когда высокомерный официант заменил пустую тару на шкалик водки, он удовлетворенно откинулся в кресле и навострил уши.

Довольно скоро стало ясно, что ничего интересного он таким образом не узнает. Хорунжие и сотники наперебой ругались, хватались за шашки и тут же травили анекдоты; изводили официантов, заказывая селедку в пиве, и шумно сербали это самое пиво, зачем-то наливая его предварительно в блюдце. Есаул — поджарый хмурый мужчина с проседью в волосах — сурово храпел, опустив подбородок на орденоносную грудь. Следователя и самого клонило в сон от тепла, сытости и общей атмосферы довольства — поэтому он прикрыл глаза, оставив настороже одно ухо, и принялся подводить итоги расследования.

Хотя, говоря по совести, подводить было решительно нечего. С самого начала, проформы ради, он наведался в «Светоч» — респектабельную еще недавно гостиницу, в которой, согласно донесениям, квартировал господин Атташе. И что же? Встретил его царственный нафиксатуренный портье, бегло взглянул на жетон и синий мундир, да и сплавил сомнительного посетителя коридорному. А ведь гостиница последними годами уж совсем никуда не годилась — ни электричества тебе, ни даже телефонной линии. Откуда столько форсу-то? Чай не Колонный зал Верховного совета.

А когда коридорный — донельзя глупый и бестолковый малый — провел Следователя к нумерам, выяснился сюрприз. Из опечатанных жандармами дверей преспокойно вышла тучная горничная, волоча за собой эмалированное ведро с мутной мыльной водой. Завидев это, Следователь схватил было служку за шиворот, намереваясь устроить портье хорошенькую взбучку, но тут же бросил эту затею. Какой смысл? Разве что сбить спесь с мерзавца...

Пришлось удовольствоваться опросом свидетелей — то есть того самого коридорного и горничной. Первый от расспросов лишь все шире открывал рот и хмурился, а вот горничная маслилась и говорила охотно:

— Какой такой атташе? Мы заведение сурьезное, всякую дрянь отродясь не принимали!

— Генерал, — устало объяснял Следователь, — большой Генерал.

— А, Генерал! Да, как же, как забыть такое! Страсти какие... Сурьезные всё такие были, важные! Что твой Председатель, ей-богу...

— Когда отбыли, помнишь?

— Дак они ж Генерал! — горничная сочувственно качала головой, жалея тугодума-жандарма. — Значит, дело его военное; откуда ж нам такое знать!

После сокрушительного фиаско в гостинице оставался последний шанс — начальник столичной железнодорожной станции «Пламя», откуда, по слухам, и отбыл господин Атташе в сторону Северного фронта.

— Что, опять? — Поднял тонкие брови подполковник, воззрившись на мрачную физиономию Следователя. — Я уже все представил в своем рапорте. Его высокопревосходительство отбыли на летучем составе, о точном маршруте мне не докладывались. Вот и все, если коротко.

Тем самым с первых слов начальник ясно дал понять, что ничего полезного сообщать правосудию он не намерен. И чего он так взъелся, едва заслышав про Атташе? Эх, а ведь в доповоротные времена сидел бы вместо этого истукана наш, из Особого отделения... И никаких расследований бы не потребовалось.

— Всюду вы свой нос суете, — процедил подполковник, исподлобья буравя взглядом Следователя. — Это ведь вам в литерном купе отложено? По горячему, так сказать, следу собираетесь? Так вы бы лучше того, поторопились — отбывает скоро.

— В каком смысле скоро? — Следователь встревоженно бросил взгляд на карманный хронометр. — Через полчаса ведь по расписанию...

— Ошибаетесь, господин ротмистр, — желчно ухмыльнулся начальник. — Прямо сейчас и отбывает!

И потянулся, сволочь, к телефонному аппарату.

Поезд сильно тряхнуло, и Следователь был вынужден вернуться с небес на землю — как минимум для того, чтобы крепко схватиться за подлокотники и удержаться в кресле. Тут же послышался звон битого стекла, чье-то басовитое гоготание и отчаянная казарменная брань. Следователь невесело усмехнулся.

Вот здоровый чернобровый детина — сполз с кресла, со смеху покатывается. Совсем еще молодой парень, даже усы не успели как следует вырасти. Уже скоро, совсем скоро он будет точно так же ползти по черному от сажи снегу, держась за простреленный живот. Он будет звать на помощь своего товарища — вот этого вот самого, что сейчас держит за красное ухо официанта. Но товарищ не поможет; уставившись в мерзлую пустоту, он будет лишь нервно отмахиваться, прислушиваясь к отдаленным залпам артиллерии. Не поможет ему и этот стиляга с бокалом шампанского — потому что не успеет и опомниться, как тяжелый рваный осколок металла снесет ему всю нижнюю челюсть вместе с модно остриженной на казацкий манер бородой. И в живых останется только есаул — все такой же степенный и сосредоточенный — прямо как теперь.

Но это будет потом; зато сейчас они жили. По-настоящему жили, не то что тени из трактира или призраки-соседи. Не то что он сам.

— ... ты слушай и запоминай, дубина, — неторопливо вещал тем временем проснувшийся есаул, лениво пригубливая водку на манер вина, — верно хоть с чертом лысым заодно, коли результат выйдет. Бесы, говоришь... И что же с того? Ведь одно дело делаем.

Следователь вздрогнул и застыл с рюмкой в руке, так и не донеся ее ко рту.

— Сейчас главное самим не мельтешить, понимаешь? Жар нужно чужими руками грести... А эти болваны как раз и рады стараться, уж с головой в топку залезли, не оттащишь. Революционер он ведь кто? Он человек рабочий. Вот пущай и работает...

Сотник, жадно внимавший словам начальства, боязливо ухмыльнулся и спросил:

— Господин есаул, так неужто все уже готово?

Есаул вальяжно откинулся в кресле:

— А вот это не твоя забота. Ты, значит, сиди себе да смотри в оба — такая завируха пойдет от самой Теплодарской станицы, что и Дворец припорошит...

Следователь недоверчиво нахмурился. Неужто все правда? Ерунда какая. Вот прямо так, в лоб, безо всякой конспирации даже? Нет, выводы делать рано — мало ли о чем люди на пьяную голову треплются! Тем более что революционные настроения в армии — какой позор — нынче отнюдь не редкость... Но и расслабляться не стоит.

Впрочем, расслабиться Следователю и не дали — едва он вновь навострил уши, прислушиваясь к разговору, как на его плечо вдруг опустилась чья-то тяжелая рука.

— А ты кто еще такой?

Следователь обернулся и увидел молодого чернобородого хорунжего — тот заметно покачивался из стороны в сторону и оставался стоять лишь благодаря плечу ротмистра, которое крепко сжимал; шальные карие глаза навыкате нехорошо переливались и поблескивали — одним словом, офицер был явно и сильно нетрезв.

— Что это ты мне суешь? — хорунжий сощурился на удостоверение Красного Солнца и вдруг несколько растерянно объявил: — Господа! Да у нас тут шпик!

Послышались отдельные смешки.

— Ну снова-здорово, — вздохнул подошедший сотник — тот самый, что до этого беседовал с есаулом. — Уймешься ты, наконец? Доброволец это, не видишь, что ли? На Северный едет. Верно, братец?

Следователь кивнул, лихорадочно вырабатывая тем временем верную стратегию поведения.

— А вот это не надо, — зловеще протянул хорунжий, криво усмехаясь, — добровольцы — они на фронте сидят; их дело — портянки подавать, а не по ресторанам кутить! Да и опять же — повязка его красная где? Шпик это, господа, охранный!

Следователь скрипнул зубами — вот только этого еще не хватало. Отдельное вам, господа жандармы, за обеспечение спасибо. А проклятый молокосос тем временем повернул разговор в еще более неприятное русло:

— А ну давайте мне сюда начальство! Кто в этом поезде тут главный? Как этого допустили?

Нужно было срочно принимать меры. Быстро взвесив все за и против, Следователь спокойно взялся за руку хорунжего, изо всех сил сжал запястье и медленно отвел в сторону. Затем встал и с легким поклоном обратился напрямую к есаулу:

— Ваше высокоблагородие, позвольте отрекомендоваться... В качестве добровольца сопровождаю господина Военного атташе при свите Председателя в его срочной командировке... Видите ли, мы с ним хорошо знакомы, еще по пажескому... Как вам известно, его высокопревосходительство отбыли обратно на Северный фронт личным летучим составом... — Тут Следователь сделал многозначительную паузу. — По весьма важному делу, не терпящему отлагательств. Поэтому вынужден добираться к нему подручными, так сказать, средствами

Сказал — и замер. Не переборщил ли?

На какое-то время в вагоне замолчали, ожидая ответной реплики есаула, но тот лишь молча таращился на Следователя. Наконец он рассеянно кивнул и принялся дальше цедить свою водку. Даже с места не сдвинулся, мерзавец. А хорунжий тем временем уже оправился и медленно двинулся навстречу:

— Атташе какого-то приплел, — презрительно прыснул он. — Вообще нас за дураков держит.

И вдруг гаркнул:

— А ну показывай жетон, сволочь!

Следователь тяжело вздохнул и процедил:

— Как скажешь.

Резким движением руки выхватил из скрытой поясной кобуры тяжелый армейский пистолет и, не целясь, от бедра, направил наглецу в живот.

Он ожидал чего угодно — криков, ругани, пальбы, звона доставаемых из ножен шашек... Но ничего такого не произошло. Напротив — пьяная компания мигом посерьезнела и деловито засуетилась; перекошенные хмельные лица просветлели. Даже есаул энергично поднялся и подошел, азартно потирая руки.

— Обождите, господа, имейте терпение... Где ваши манеры? Сейчас я распоряжусь, чтобы грузовой подготовили... Мигом управимся!

Растерянного Следователя тут же обступили со всех сторон возбужденно галдящие офицеры, кто-то хлопал по плечу, кто-то, пригнувшись, завистливо цокал языком, осматривая пистолет. Не прошло и пяти минут, как они уже всей гурьбой, в сопровождении бледного начальника поездной бригады, пробирались куда-то вглубь состава через завалы пыльных ящиков.

Наконец они вошли в длинный товарный вагон-теплушку. Сквозь дряхлые доски задувал мертвенный мороз, в глазах рябило от дико пляшущих теней наспех расставленных канделябров.

— Господа офицеры, — плаксиво заголосил железнодорожный чиновник, — тут ведь военный груз для фронта везем! Грохнет ведь...

— Ничего, — протянул есаул, — как говорят, знаешь? Или грудь в крестах, или голова в кустах!

А затем, немного подумав, добавил:

— А ну, покажь, что тут у вас!

Начальник только и схватился в ужасе за фуражку, но тут уж подоспел давешний здоровый детина. Подобрал с пола железную кочергу, крякнул — и принялся методично крошить перемазанные мазутом ящики.

— Вот видишь, — довольно усмехнулся есаул, подталкивая омертвевшего железнодорожника. — А ты раскудахтался.

Следователь, который к тому моменту уже вообще ничего не понимал, подошел и заглянул в ближайший ящик. Внутри ничего не было. Совсем.

— Ну что же, — повысил голос есаул, довольно потирая руки. — Не будем терять время попусту! Все мы были свидетелями оскорбления, нанесенного нашему полку господином добровольцем, и посему выбор условий остается за оскорбленной стороной...

Тут толпа расступилась, и Следователь неожиданно увидел хорунжего, который до этого как-то затерялся среди золотопогонных мундиров. Вот оно что...

— Однако — продолжал между тем есаул, — ввиду нашего стесненного положения условия определились, так сказать, естественным ходом событий... Господин хорунжий, дистанция в двадцать шагов вас устраивает?

— Еще как, — вызывающе бросил тот, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Тогда, согласно установившейся традиции, выберите себе кого-то из ваших сослуживцев на роль секунданта... А вам, — он обернулся к Следователю. — Вам могу предложить для этого собственную персону...

Следователь хмуро кивнул и молча вытащил свой пистолет.

— Прошу извинить, — мягко возразил есаул, протягивая руку: — Вы позволите?

Следователь пожал плечами и протянул ему оружие. Секундант взвесил пистолет в руке и уважительно покивал головой:

— Тридцать пятый калибр, картечный, автоогонь? Серьезная машинка, ничего не скажешь... Даже, я бы сказал, чересчур. По крайней мере, для честного поединка. Давайте мы вот как. — Он вытащил свой золоченый длинноствольный пистолет. — Не побрезгуйте?

Следователь вновь двинул плечом и нетерпеливо взял оружие в руку. В конце концов, какая разница для такой дистанции?

— Вот и хорошо. Итак, господа, прошу занять позиции и подготовить оружие к стрельбе. После чего по моей команде можете открывать огонь.

Толпа распласталась по стенам. В неверном свечном свете Следователь едва видел темную фигуру хорунжего в дальнем конце вагона, но для выстрела этого было вполне достаточно. Оцепенение наконец спало с него и сменилось радостным нетерпением. Страха не было. Вот-вот темноту пронзят яркие языки пламени, разлетятся в стороны снопы красных искр, горло обожжет едкий запах пироксилина... И все дальнейшее будет зависеть только от него самого — от его ловкости, самообладания, реакции. Следователь торопливо проверил, плотно ли прилегают контактные клеммы к клеммам патрона, щелкнул тумблером предохранителя и направил ствол прямо в грудь застывшего в полутьме силуэта.

Есаул попятился к ящикам, поднял руку и внезапно закричал:

— Три, два, один, пли!

Следователь совсем не ожидал такого резкого счета и потому опоздал. Из дальнего конца вагона одновременно с последним словом есаула послышался щелчок спускового тумблера...

Но выстрела не последовало. Еще до конца не осознав своей редкостной удачи, Следователь судорожно сжал палец и почувствовал, как в глубинах тяжелого пистолета что-то вздрогнуло и зашипело. Так продолжалось какое-то время, и Следователь уже зажмурился, ожидая, что оружие наконец взорвется у него в руке, но тут шипение прекратилось и все затихло, оставив после себя лишь противный химический душок. По вагону прокатился дружный вздох разочарования.

— Вот те на, — пробормотал есаул. — Вот так совпадение.

Он взял свой пистолет и принялся растерянно его рассматривать.

— Конденсаторы, что ли, попортились? — Он обернулся к толпе и развел руками. — Ну, господа, тут же ничего не поделаешь — согласно кодексу дуэль придется отменять...

Толпа возмущенно зароптала. Несколько офицеров сомкнулись плотной стеной за спиной Следователя, еще несколько вытолкнули вперед хорунжего с новым пистолетом. Теперь в свете свечей его глаза больше не казались шальными, а ярко-красное лицо заметно потускнело. Судя по всему, в бой он более не рвался.

— Отставить, — рыкнул есаул на подопечных. — Инцидент исчерпан.

Тогда один из офицеров — белесый, с тонким изящным лицом — вдруг выскочил вперед, выхватил из ножен шашку и закричал:

— А это мы еще посмотрим! Сударь, вы оскорбили честь полка и...

Но закончить он не успел. Мерно стучащий по рельсам поезд вдруг взвыл и содрогнулся так, будто бы пытался встать на дыбы. Свечные огни замелькали перед глазами, неприятный железный визг все нарастал, становясь нестерпимым... И тяжелый состав наконец остановился. Стало непривычно тихо.

— Что такое? — заревел есаул, выискивая в образовавшейся куче-мале начальника поезда.

Но тот исчез — то ли укатился куда-то в темный угол вагона, то ли благоразумно спрятался. Отдуваться пришлось машинисту — стоило ему лишь появиться в дверях вагона, как его тут же схватили за шиворот и принялись яростно трясти. Бедный малый в перепачканном мундире все никак не мог отдышаться от быстрого бега и бормотал что-то невразумительное.

— Ваше высокоблагородие... начальника нужно... срочное дело... беда, господин офицер...

Откуда-то из-за спин показалось белое лицо начальника поезда.

— Ну что там? Ах ты ж... Мы ведь сейчас около большого Теплодарского? Никак опять ледяной затор?

— Хуже, господин начальник... много хуже! — тут он перешел на страшный шепот: — Вражеская диверсия! Поступило сигнальное сообщение о минировании моста... А локомотив уж заехать успел! Ох, что же это теперь будет...

Начальник опустился на ближайший ящик и тяжело вздохнул:

— Чтоб его... Ну пусти кочегаров на обход путей. И еще, башмаки под колеса... А господ офицеров прошу переместиться в хвост поезда.

Но у господ офицеров на этот счет имелись свои соображения. Есаул, внимательно следивший за сценой, подергал себя за ус и вдруг заявил:

— Нет, браток, мы давай иначе поступим. Разворачивай ты свою машину и поезжай обратно в столицу.

Офицеры одобрительно загудели, выражая полное согласие. Начальник же тоскливо скривился:

— Ваше благородие, помилуйте, у нас один паровоз в голове, не задом же ехать! Да и как же я развернусь, когда у меня маршрут? Три станции еще впереди...

— Разворачивай, — притворно-добродушно протянул есаул.

Как бедолага станет выходить из своего неприятного положения, Следователь наблюдать не стал. Вместо этого он тихонько шмыгнул к машинисту, что испуганно переминался с ноги на ногу в дверях, и вполголоса спросил:

— Скажи-ка, любезный... Далеко ли до станицы Теплодарской?

Тот задумчиво почесал щетину черными от угля руками:

— Верст с двадцать будет.

Следователь скрипнул зубами.

— А какая ближайшая остановка будет?

— Ну, для нас так она и будет — станица, то бишь. А вообще сразу за мостом деревенька; так вот в ней тоже останавливаются, но не литерные. А у литерных, получается, ближайшая — станица, стало быть, Теплодарская...

Следователь прервал его, похлопав по плечу; после этого, ни слова не говоря, юркнул в тамбур соседнего вагона. Там он, поднатужившись, сдвинул щеколду, отворил промерзшую железную дверь и спрыгнул — прямо в красный в лучах низкого солнца придорожный сугроб. Только отряхнулся, только сориентировался в окружающем его медном мареве — а поезд уже засобирался восвояси, медленно пятясь в направлении столицы. Загудел, плюясь паром, заскрипел тяжелыми железными колесами; откуда-то из глубин метели со стороны хвоста состава донесся гулкий удар колокола.