Глава одиннадцатая

в которой туману бросают вызов

Снова загудели приглушенные голоса. Вернее, всего один, в котором без труда угадывался мощный бас господина Доктора. Голос же его собеседника был настолько слаб, что никак не мог пробиться через высокую резную дверь. Следователь даже встал и подошел поближе, прильнув ухом к двери, — но так ничего и не расслышал. Чуть выше массивной бронзовой ручки обнаружилось небольшое окошечко, через которое при желании можно было бы заглянуть внутрь. Странно, зачем это?

Тут за дверью послышались приближающиеся щелчки каблуков о лакированный паркет, и Следователь ретировался обратно к дивану, приняв подобающий случаю сонный облик.

Дверь отворилась, и в проеме показался Доктор — облаченный, как полагается, в белый медицинский халат. Халат был явно не по размеру и висел мешком на его сгорбленной сухонькой фигуре — будто бы специально лишь для того, чтобы создавать еще больший контраст с низким глубоким голосом Доктора. Пройдя по коридору к Следователю, он какое-то время смотрел куда-то поверх его головы, а потом растерянно прогудел:

— Ну и ну... Честное слово, милостивый государь, прочел бы где — ни за что бы не поверил.

Он обернулся, смерил дверь недоумевающим взглядом и вдруг встрепенулся:

— Погодите-ка, господин Следователь, а по какому вы делу к пациенту? Неужто подозревается в совершении какого-то преступления? Ведь если так, это очень, очень любопытно... Что же мы тут стоим, пожалуйте в кабинет, все подробнейшим образом расскажете!

— Нет-нет, — замахал руками Следователь, — я здесь не по казенному вопросу.

Эти слова вырвались сами, помимо его воли. Он удивился и, уж совершенно непонятно зачем, добавил:

— Я — студент на кафедре господина Профессора... Ну, то есть был... до службы.

— Студент? — отрешенно переспросил Доктор, мгновенно утратив к нему всякий интерес. — И подались в жандармы? Впрочем...

Он скрутил пальцы в каком-то неопределенном жесте и скосил глаза на большие настенные часы.

— Так что вы скажете? Какой диагноз?

Глаза Доктора вновь оживились; голос зазвенел, как тяжелый колокол:

— Ах да! Вы не поверите. Я и сам не поверил предварительному диагнозу моего коллеги, но теперь признаю: уникальный случай. Единственный в истории современной медицины!

Он выдержал эффектную паузу и прогремел:

— Systemica entropiopathia!

Следователь нахмурился, отчаянно напрягая мозги:

— Это ведь, если не ошибаюсь, энтропиопатический синдром? Да помилуйте... Даже я, кажись, слыхал о таком. Чего уж тут уникального?

Доктор кивнул:

— А вы действительно необычный жандарм! Все верно, но дело в том, что данное структурное нарушение возникает лишь в период внутриутробного развития... другими словами, это исключительно врожденная патология.

Следователь замотал головой:

— Но как же так? Ведь он... ведь он Профессор!

С губ Доктора слетел несолидный смешок:

— В том-то и дело, что Профессор! Следовательно — это первый зафиксированный случай энтропиопатии приобретенной! Представляете, какая сенсация?

Следователю подобный энтузиазм показался неуместным, и он попробовал огорошить собеседника:

— В таком случае, возможно, у него всего лишь обычное нервное расстройство? Профессор очень много работал в последнее время...

Но ничего не вышло. Доктор замахал руками:

— Что вы, что вы! Послушали бы, что он говорит! А вот у меня стенограммы имеются... Так-с, ну вот хотя бы... К примеру, пациент утверждает, что наблюдает, как распадаются связи. — Доктор заглянул в ворох бумаг в планшете. — «Не только культурные, социальные, но и куда более фундаментальные»... Понимаете? Якобы мир уже свое отработал, а все, что мы имеем — это не более чем инерция.

Следователь отвел глаза.

— Добавьте к этому стандартное для ситуации параноидальное расстройство: больной уверен, что все вокруг препятствует ему совершить некое разоблачение... или попытку спасения, не помню. Не суть! Он, значит, в клетке, а все остальные в виноватых — и государство, и люди, и даже базовые физические законы... Опять же, не забываем про физиологию: дезориентация, приступы паники, замедленные реакции на...

Доктор умолк, впившись взглядом в притихшего Следователя.

— Эээ, голубчик, да вы совсем меня не слушаете. Да и вид у вас самого какой-то нездоровый! Вы бы вот что: сходили бы к нам на процедуры по случаю. Ванны у нас замечательные, чудодейственные просто...

— Благодарю, — перебил его Следователь. — Могу я навестить господина Профессора?

Доктор пожал плечами:

— Почему нет? Больным с Systemica entropiopathia визитом не навредишь...

Следователь замялся:

— А если придется сообщить ему... неприятные новости?

В ответ Доктор лишь безнадежно помотал головой:

— Говорите, что вам заблагорассудится. Ему все равно. По-настоящему...

Он кивнул на часы и добавил, наводя порядок в планшете:

— А насчет ванн вы все же подумайте. Загрузка у нас большая, так что строго по записи. Ну, будьте здоровы!

И правда — большую загрузку Доктор упомянул не ради красного словца. Казалось, в лечебнице собралось население целого небольшого города: в коридорах не протолкнуться, в палатах — сплошные стены из коек. А приемная и вовсе походила на каталажку. Но здесь, в отдельном флигеле, выходящем окнами на зарево светлой стороны, — здесь совсем другое дело.

— Хорошо у вас тут, право слово, — неуверенно пробормотал Следователь. — Хоть самому заселяйся.

Фигура в кресле осталась неподвижной. Может, заснул? Следователь тихонько подошел ближе, наклонился — и вздрогнул, наткнувшись на широко распахнутые серые глаза пациента.

— А, это вы. — Профессор едва скользнул по нему взглядом и едва заметно скривился. — Да-да... Специальную камеру под меня выделили.

Следователь огляделся по сторонам.

— Специальную?

Ничего особого в комнате вроде бы не было. Массивный рабочий стол с кипой мятых бумаг на нем, небольшой книжный шкаф, пестрящий разноцветными корешками, просторная металлическая кровать. Разве что окна необычные, с росписью — кажется, за ней прятались прутья скрытой решетки.

— Да, как для больного энтропиопатией, — пояснил Профессор и указал рукой: — Вот.

Следователь проследил направление взглядом и только теперь заметил, что прямо перед креслом Профессора в стену встроена пузатая металлическая печка. За открытой заслонкой потрескивала переливающаяся малиновая зола.

— Кхгм... Печь — это, конечно, хорошо, но при чем же тут болезнь? У вас что, озноб?

Вместо ответа тот протянул руку к лежащей у него на коленях кипе бумаг, взял лист, скомкал его в комок и с неожиданной злостью швырнул в топку.

— Это вот зачем. Я поначалу смеялся, а потом, знаете ли, действительно... втянулся. Хотите попробовать?

Следователь с трудом оторвал взгляд от объятой красноватым пламенем бумажки и покачал головой.

— Профессор, я хотел бы задать вам несколько вопросов. Так что, если вас не затруднит...

Не дождавшись ответа, Следователь тряхнул головой, почему-то приняв решение начать с самой неприятной части, — и быстро, покуда хватало духу, заговорил:

— Но перед этим я вынужден сообщить вам... В общем-то, это не то чтобы моя служебная обязанность... — он почувствовал, что говорит лишнее, и выпалил, — насчет вашей дочери.

Профессор замер с занесенной для броска рукой.

— Моей дочери?

— Да... Я с врачом беседовал, и с домработницей вашей... Ситуация была безнадежная. Сами знаете, каково с бедняжками — сгорают в одночасье, как спички... Простите, — забормотал Следователь какую-то околесицу. — Приношу свои соболезнования.

Комок бумаги с тихим шипением погрузился в золу и тут же взревел, чернея и распадаясь на куски. Высокая худощавая фигура Профессора как-то уменьшилась в размерах, скрывшись за резной спинкой кресла; бледное лицо с короткой бородкой окаменело, замерев в моменте, будто гипсовое изваяние.

— Ну что же, — наконец произнес он едва слышно, — это даже хорошо.

Он вдруг обернулся и посмотрел Следователю прямо в глаза.

— Вы не понимаете? Но ведь теперь она действительно стала свободной... она всегда так об этом мечтала.

Следователь обеспокоенно нахмурился, скосив глаза на дверь:

— В каком смысле «свободной»?

— Свободной. Теперь она может стать чем угодно.

Безмятежное спокойствие Профессора действовало на Следователя угнетающе, и он начинал понемногу кипятиться:

— Что же такое, по-вашему, свобода? Быть никем?

Профессор слегка приподнял брови, будто бы услышал какую-то ужасную глупость, и оттого растерялся:

— Ну конечно... Ведь если вы кто-то — то это всегда какие-то рамки, ограничения, законы. Как минимум, вам запрещено быть кем-то другим.

Следователь насупился:

— Но ведь вся культура человечества стоит на стремлении к свободе, разве не так? А с ваших слов выходит, что...

Он запнулся, заметив, что его собеседник беззвучно смеется, опустив подбородок на грудь.

— Совершенно верно... — По перекошенному от смеха лицу Профессора скользнула слезинка. — Ох, как верно подметили!

— Чего вам смешно? — прошипел Следователь уже безо всяких экивоков.

— Да ведь вы чертовски правы! Стремление к свободе — вот лейтмотив человека. Вспомните: "Libertas, Aequalitas, Fraternitas"! А нынешние наши революционеры? Ведь прямо так и говорят, шельмы, безо всякого стеснения: освободить и уравнять... Уравнять, черт возьми! Что, не понимаете? Ну вот вспомните: чем заканчивается любая война за свободу?

— И чем же?

Профессор слегка пожал плечами и бросил очередную бумажку в топку.

— Вот чем. Жгут, причем все подряд. Чем больше, тем лучше... Теперь видите, в чем штука?

Следователь раздраженно одернул воротник и подошел к окну. За затейливыми росчерками и крендельками росписи действительно проступали прутья клетки.

— Ничего такого я не вижу, — наконец решительно подытожил он. — Да и вы бы лучше подумали, как насчет похорон распорядиться... и все прочее, что нужно, обустроить... Учитывая ваше стесненное положение, могу оказать посильное содействие.

— Благодарю вас. — Голос Профессора снова стал едва слышным. — Но какие уж там похороны? Она бы никогда меня не простила. Распоряжение о кремации я подготовил давно, загодя; там разберутся... А лучшее, что я теперь могу сделать — это представить, что ее никогда и не было на свете. Знаете что? Я действительно готов в это поверить...

Следователь с силой двинул кулаком по каменному подоконнику.

— Прекратите! — зарычал он, чувствуя жгучую боль в костяшках пальцев. — Немедленно прекратите!

Он принялся мерить комнату шагами и наконец остановился прямо перед креслом Профессора.

— У меня жена и ребенок, понимаете? Жена и ребенок!

Сгорбленный в кресле человек пристально вгляделся в искаженное страхом лицо Следователя и опустил голову.

— Я понимаю... — пробормотал он и добавил шепотом, явно обращаясь к самому себе: — По-моему, все понимают. Все всё понимают!

Какое-то время Следователь продолжал нарезать круги по тесной палате, то и дело бросая косые взгляды на ненавистную седую шевелюру пациента, — а потом вдруг схватил со стола лист бумаги, скомкал его в комок и с размаху зашвырнул в печку. Из-за узорчатой заслонки пахнуло облачком серого пепла.

— Ну хорошо, — наконец проскрежетал он, глядя на судороги объятой пламенем бумаги. — Ваша взяла. Но неужели же ничего нельзя сделать? Совсем?

— Ничего, — ответил Профессор и вяло усмехнулся. — По крайней мере, так утверждает современная наука.

— Но вы же пытались, не так ли?

— Пытался. — Губы собеседника скривились еще больше. — Результат вы можете наблюдать сами... Вы не подумайте, я не жалуюсь, ей-богу. Здесь, как и в любой трагедии, некого винить.

Следователь нетерпеливым жестом перебил его, не желая отвлекаться от темы.

— Ну а последняя ваша затея? Зачем вам понадобились горы?

Не дождавшись ответа, он достал из кармана небольшой холщовый сверток. Профессор, привлеченный ярким блеском, взглянул на зеркальце в руках Следователя и хихикнул — вероятно, разглядев в нем собственное лицо, перевернутое вверх ногами.

— Вы ведь этого ожидали? Зачем? И зачем все то оборудование, что было найдено при обыске? Ни один из экспертов не смог определить его назначения. Что вы готовили?

Профессор отвел глаза от зеркала и слабо улыбнулся:

— Ничего особенного. Всего лишь свою последнюю попытку. Я, конечно, уже ни на что не надеялся, просто хотел убедиться — увидеть собственными глазами. Так, знаете, чтобы уж наверняка...

— Что увидеть? — Голос Следователя задрожал, балансируя на грани крика. — Можете объясниться?

Профессор вздохнул и примирительно поднял руки.

— Ну хорошо-хорошо... То, что вы видели — это так называемый космолазный костюм. Моя личная разработка. В руках у вас вогнутое эллиптическое зеркало — оно необходимо для оптического телескопа.

— Космолазный костюм? Оптического... телескопа?

— Да-да, это устройство, позволяющее... Да не перебивайте вы!

Следователь послушно умолк, и через какое-то время Профессор продолжил:

— Мне, пожалуй, нужно начать с начала... Видите ли, наука утверждает, что наша планета, наш мир — он далеко не единственный. Просто представьте, что там, за туманом, — полное небо бесконечных миров и их звезд, плывущих в эфире... Я называю это космосом. И если бы это была правда, то у нас действительно был бы шанс. Все было бы совсем по-другому...

Он повернул голову к окну и уставился на багрянец вечного заката.

— Я несколько раз пытался это доказать... или опровергнуть. Но косвенные методы — не буду обременять вас деталями — так и не дали однозначного результата. Вот я и решил подняться в космос и посмотреть на все это своими глазами. И всего делов.

Следователь недоверчиво хмыкнул:

— И всего делов?

Профессор тихо рассмеялся:

— Не верите, что это возможно? Ну извольте, вот вам научное обоснование... Дело в том, что атмосфера нашей планеты — именно так называется привычный вам туман — чрезвычайно плотная, однако слой ее достаточно тонок. По моим расчетам, немногим более версты. Конечно, далее она тоже никуда не девается, но быстро разрежается... Это связано с мощными конвективными потоками светлой стороны и явлением гидродинамического истечения... Впрочем, все это неважно. Важно, что выше версты — край двух — атмосфера становится прозрачной. Господин Следователь, вы понимаете, что это означает?

Следователь медленно опустился на койку Профессора, не потрудившись даже стряхнуть с одежды рыжую дорожную грязь.

— Вы хотите сказать, — он шумно сглотнул и продолжил, — что так мы сможем заглянуть за туман?

Профессор удовлетворенно кивнул.

— Совершенно верно. А в условиях разреженной атмосферы мы могли бы воспользоваться оптическим прибором для непосредственного наблюдения за...

Следователь вскочил и одним прыжком приблизился к Профессору.

— Так чего же мы ждем! — вскричал он, порываясь схватить собеседника за грудки. — Я немедленно вытащу вас отсюда!

Профессор посмотрел на него с неприкрытой жалостью:

— Молодой человек... Вы, кажется, забыли...

Но Следователь его не слушал. Он бормотал, прикидывая в уме свои дальнейшие действия:

— Да-да, с этим не будет никаких... А костюмы! Ну что же, просто заберу, никому ведь дела до них нет... И само дело — в топку. Да-да, в топку...

— Молодой человек!

Следователь вздрогнул и поднял блуждающие глаза на Профессора.

— Вы забыли, что это невозможно.

— Как? Почему это?

— Сами же говорили — нет на севере никаких гор. И, знаете, я склонен вам верить на слово... Так что не утруждайтесь, право слово. Вы задавайте вопросы, какие должны — а то меня вот-вот уведут и начнут снова своим душем мучить. Пренеприятнейшая процедура, знаете ли! Напор страшный, так еще и температурный контраст...

В палате повисло долгое молчание. Затихли настенные часы, прекратила трещать побледневшая в топке печи зола, а за ними примолкла и вечная вьюга за окном. Все, казалось, ждали, затаив дыхание, ответа Следователя. Тот медленно подошел к окну, зловеще улыбнулся сумеркам и процедил сквозь зубы:

— Да, гор я там действительно не видел. Но не беспокойтесь, Профессор. Нам поможет Республика.