Глава десятая
в которой кажется, что туман начинает рассеиваться
— Что значит «ничего»? Да ты, подлец, и не смотрел небось! По глазам видно, что завираешь!
— Как можно... — забормотал швейцар, значительно хмурясь в соответствии с важностью ситуации. — Я, как приказано: каждые пятнадцать минут проверяю! Я ведь что, я понимаю. Важное дело.
Судя по тому, как лениво он изображал испуг перед начальством, скрывать ему действительно было нечего. Или, по крайней мере, немногое. Профессор жестом отправил служаку на дежурство, а сам продолжил прежнее свое занятие: беспорядочно заметался среди пустых скамей аудитории. И откуда только силы брались? Ведь уже двадцатый час ожидания пошел, никак не меньше. Он уж и спал, и на квартиру ходил, и даже несколько раз принимался за письменный отчет для Военного министерства, — а бандероль никак не приходила.
Путь у нее, конечно, неблизкий — все-таки из самой Южной столицы едет. Там, и только там — в главном корпусе Республиканского технического общества, что расположен около краевой станции «Зарница», — нашлись специалисты достаточной квалификации, способные изготовить столь необходимое Профессору вогнутое эллиптическое зеркало. Все остальное оборудование уже было изготовлено, подогнано и подготовлено — недоставало лишь этой одной маленькой детали. Сотни часов неустанной работы, бумажной войны, уловок, ухищрений и откровенного вранья наконец подходили к концу.
Потому-то и мерз в ожидании Трансполярного почтового чиновника швейцар, потому-то и наматывал Профессор круг за кругом по холодной, давно не топленной аудитории.
А ведь тогда, после провала радиографирования небесной полусферы, казалось, что жизнь конечна. Лишь каким-то чудом ему удалось собрать тлеющие остатки воли, раздуть затухающие угольки надежды — и решиться на очередной блеф. И когда Генерал, смеривший его напоследок презрительным взглядом, наконец ушел, — Профессор принялся думать.
О чем, в конце концов, говорили первые два провала? Что с того, что машина тумана, собранная из подручного утиля несчастным Студентом с неведомой ему самому целью, не смогла зафиксировать энергетические частицы, летящие с неба? Или радиотелескоп — первый в своем роде экспериментальный прибор слабой мощности и точности — не смог рассмотреть ничего за яростным шквалом солнечного излучения? Разве можно назвать подобные результаты достоверным научным опровержением? Нет, в самом деле, ну куда все это годится?
В кабинет, из-за дверей которого доносились приглушенный хохот и невнятные восклицания, заглянула перепуганная гувернантка — да так и замерла с канделябром в руке, обнаружив Профессора, стоящего в одной ночной рубашке перед зеркалом. Он обернулся, скользнув по ней взглядом покрасневших глаз, и бессильно махнул рукой на свое отражение:
— Нет, вы только взгляните... — с трудом выдавил Профессор и повалился на кровать.
Чуть позже он, обложенный заботливо взбитыми пуховыми подушками, наконец успокоился и на время вовсе перестал думать. И тогда решение пришло само собой. Отчаянное, почти самоубийственное — но определенно надежное и по-своему элегантное в своей наивной простоте. Профессор даже удивился — ведь все это время оно, оказывается, лежало прямо на поверхности. Существовал один-единственный способ раз и навсегда подтвердить или опровергнуть теорию всей его жизни — взглянуть на небо собственными глазами. Прямо оттуда — с той самой поверхности.
В дверь постучали. Профессор тут же вскочил, не успев даже разлепить тяжелых со сна век, — и с удивлением обнаружил, что все еще находится в аудитории. Прямо на ходу его, что ли, сморило?
— Да заходи, заходи! — нетерпеливо закричал он, разминая на ходу закоченевшие кисти.
Тяжелая двустворчатая дверь распахнулась, и Профессор замер на месте. Вместо субтильной сгорбленной фигуры швейцара он увидел совсем другую — высокую, статную, облаченную в хорошо знакомую ему серую казенную шинель. Она еще лишь смутно маячила в проеме, не двигаясь с места, а Профессор уже понял все.
— А вы, я смотрю, заждались меня, — одобрительно улыбнулся Генерал, проходя в аудиторию. — И вправду: давненько я вас не навещал... Ну, как успехи?
Профессор не стал даже пытаться что-то отвечать. Смысл? Разве чтобы узнать, в чем именно он прокололся... Хотя какая теперь к черту разница! Он не успел — и, что самое обидное, не успел самую малость. Еще бы часов двадцать, край — тридцать...
— Вы правы, — удовлетворенно кивнул Генерал. — Время дорого! Я к вам вот по какому делу: здесь, изволите ли видеть, конверт.
И действительно — в его руке появился небольшой прямоугольник дешевой желтой бумаги. Генерал протянул его Профессору, учтиво уточнив:
— Ваш?
Профессор лишь откинулся в кресле, даже не взглянув в сторону протянутой руки.
— Судя по всему, именно что ваш. По крайней мере, письмо внутри точно ваше. В Республиканское географическое общество. Весьма занимательное чтиво, должен заметить.
Губы Профессора дрогнули. Ах вот оно что...
— Вижу, вижу по лицу, что узнали! — Генерал засунул конверт обратно в карман шинели и огляделся по сторонам, неодобрительно косясь на кипы бумаг и книг. — На том и порешим! Ну так вы тогда не тяните, чего уж там, собирайтесь... А то у нас здесь работы непочатый край. Такой, право, беспорядок развели...
Профессор попробовал было встать, но тут же уселся обратно — ноги предательски дрожали совершенно позорным образом.
— Давайте-давайте, — изменившимся тоном прикрикнул Генерал. — Вас там ожидают, в коридорчике. Прощайте, господин Профессор. К счастью, мы с вами более не работаем.
Профессор плохо помнил, как брел через родные сумрачные коридоры Академии, как, окруженный со всех сторон синими жандармскими мундирами, шагал через вьюгу улицы, спотыкаясь и увязая в грязном медном снегу... Запомнились одни только глаза. Иногда удивленные, иногда презрительные, но чаще — скучающие. Пустые, сонные, с красными прожилками и темными мешками от недосыпа. Все они смотрели прямо, без какого-либо стеснения, но всегда как-то мимоходом. Никому просто не было до него дела — ни студентам, ни случайным прохожим, ни даже старому швейцару, и без того немало повидавшему на своем веку. В конце концов, во всем этом действительно не было ничего удивительного. Люди пропадают каждый день; чем же конкретно этот господин такой особенный? «Не я, вот и хорошо» — вот как выглядела та единственная коротенькая мысль, мелькавшая в глазах каждого встречного студента, прохожего и даже — если хорошенько приглядеться — в глазах самих жандармов.
С первого взгляда могло показаться, что главное управление Жандармерии уже давно вымерло и теперь пустовало. В просторных каменных коридорах гулял морозный сквозняк; ни один лучик света не пробивался из-под высоких закрытых дверей; свет из наполовину заколоченных окон едва подсвечивал покрытый изморозью узорчатый керамический пол. Вскоре выяснилось, что присутствие перенесли на цокольный этаж — и вот там, в тусклом свете газовых рожков, уже проявились первые признаки жизни. Под ногами заплескалась черная теплая грязь, в неподвижном затхлом воздухе медленно разливался тяжелый кислый дух. Проследовав за конвойным офицером по узкому, тесно переплетенному лабиринту, Профессор неожиданно заметил, что на самом деле коридоры полны народа. Высокие деревянные конструкции подле стен, которые он поначалу принял за шкафы, оказались трехъярусными нарами — и ни одна из коек при этом не пустовала. Более того — на нижних полках, скрючившись в самых невообразимых позах, пытались прикорнуть несчастные, не сумевшие отвоевать себе места.
— Это все преступники? Отчего же так много?.. — вполголоса спросил Профессор, наклоняясь к самому уху офицера. По какой-то необъяснимой причине ему не хотелось нарушать эту вязкую, болезненную тишину.
— Да какие там преступники, вашбродь! Документов у них нет, вот и вся недолга.
— Ах вот оно что... Так а что же теперь с ними будет?
Жандарм сплюнул коричневой слюной и махнул рукой.
— Да что с ними будет? Поживут-подождут здесь, а там никак для кого место на фронте освободится. Ну а после уж разбегутся кто куда... Пока опять не выловят. Сюда, вашбродь!
Они повернули за угол, проследовав в чуть более светлую и чуть более чистую кишку лабиринта.
— Знай только харчи казенные на них переводи, — продолжал словоохотливый офицер. — Хорошо хоть, топить им не надо. Сами видели, сколько голов — и без того душно... А ну, брысь отсюдова!
С этими словами он замахнулся на очередных безмолвных узников, примостившихся на скамье, освобождая тем самым место для Профессора.
— Пойду доложусь господину Следователю, — доверительно сообщил жандарм и скрылся за толстой, обитой войлоком дверью.
Профессор так бы и стоял, не решаясь сесть, если бы один из пленников — приличного вида господин в пальто — вдруг не вскочил и не принялся нервно ходить взад-вперед по коридору. Тогда его сосед, спокойный дюжий парень, преисполненный достоинства, жестом указал Профессору на освободившееся место.
— Прошу покорно, господин хороший, — сказал он, немного отодвигаясь в сторону, — располагайтесь. У вас как, документальная проблема или какого иного характера?
— Иного, — пробормотал Профессор, присаживаясь на самый краешек скамьи.
— Я это сразу заприметил. — Он удовлетворенно кивнул. — По глазам видно. Что, не верите? А вы взгляните, к примеру, на меня и хоть бы на вот этого вот господина.
Он указал рукой на нервного человека в пальто, и тот мгновенно вскипел:
— И нечего на меня глядеть! Говорю же вам, есть у меня документы. — Он остановился и в отчаянии огляделся по сторонам. — Произошло недоразумение!
— Обновить запамятовал, — прошептал молодой человек на ухо Профессору. — А теперь уж все.
Господин в пальто взвизгнул:
— Что значит все? Вы вообще меня слушаете? Я чиновник восьмого класса, да-с! Мне, между прочим, на службу пора, а меня тут уже целый час держат! С ума вы все, что ли, посходили...
Парень лишь скривился в ответ, и Профессор тихонько поинтересовался у него:
— А вы что же тут, если с документами все в порядке?
Тот пожал плечами:
— Да нет у меня никаких документов... Но здесь я по профессиональному вопросу.
— Это как? — не понял Профессор.
— Кража, — вздохнул молодой человек и добавил, заметив недоуменный взгляд собеседника. — Я вор.
Профессор смутился и потупил глаза.
— Осуждаете? Зря. Я ведь, знаете ли, раньше тоже на службе состоял. Жалованье мизерное, конечно, но жить-то можно... Потом раз меня по дороге схватили — через несколько часов уже в Трансполяре трясся. Сбежал, вернулся. А спустя недолгое время — та же история снова. Ну тогда уж я поразмыслил как следует и на службу возвращаться не стал... Ведь как думаете, какое мне теперь наказание грозит?
— Кхгм... Право, не разбираюсь в этом... Смотря каков предмет кражи. Тюремное заключение, наверное? Или даже ссылка...
— А вот и нет, господин хороший. Наказание нынче одно для всех — на фронт, по распределению. Ну а ежели я при любых к нему приговорен — то на что же мне штаны в канцелярии протирать?
На это Профессор не нашелся что ответить и умолк, сраженный этой чудовищной логикой. Кажется, ее оценил и нервный господин в пальто, потому что вдруг замер на месте, вытаращив глаза на рассудительного преступника. Какое-то время его губы подрагивали — казалось, с них вот-вот сорвется едкое презрительное замечание или даже целая гневная тирада. Но вдруг силы покинули его; шатаясь, он облокотился о выкрашенную синей краской стену и безвольно сполз на пол. Профессор вскочил и принялся суетливо уговаривать страдальца сесть, но тут тяжелая утепленная дверь распахнулась, и на пороге показался давешний жандарм.
— Прошу проследовать, вашбродь! — гаркнул он и посторонился.
Следователь оказался вовсе не таким, каким его представлял себе Профессор. Ниже его самого на целую голову, с двумя островками залысин на жестком ежике темных волос; весь какой-то щуплый, мелкий, болезненный... Под большими прозрачными глазами черные мешки; на щеках — по меньшей мере двадцатичасовая щетина. Казалось, он только что проснулся — веки часто-часто моргают, невидящий взгляд устремлен в пустоту.
Дверь за Профессором закрылась, и в кабинете стало совсем темно и тихо. Сидящий за столом Следователь продолжал хранить молчание, а Профессор не решался вступить в разговор первым. Спустя несколько секунд он почувствовал, что комната слегка плывет перед его глазами — должно быть, из-за влажной духоты насквозь промокших труб парового отопления. А может быть, из-за темноты. Или тишины...
— Простите, — послышался тихий сдавленный голос из-за стола. — Сейчас, сейчас...
Фигура шевельнулась, подкрутила фитиль лампы — и действительно стало немного легче. Следователь шумно выдохнул и сказал уже более уверенно, указывая на просторное кресло, стоящее посередине кабинета:
— Да садитесь, что же вы...
Профессор медленно опустился в кресло и вгляделся в лицо Следователя внимательнее. Эээ, да ведь он еще совсем молодой. И голос почти мальчишеский... А уже на таком положении — вон, даже орден на груди новенький, сияет.
Следователь рассеянно пошевелил бумаги на столе, но читать не стал — раздраженно отодвинул в сторону.
— Чаю не желаете? — наконец спросил он после долгого молчания.
Профессор поблагодарил и вежливо отказался.
— И то верно, — вздохнул молодой человек. — Все равно ведь остынет тут же...
И безо всякой паузы спросил:
— Вы что же, шпион?
Профессор брезгливо скривился:
— Нет, конечно, с чего вы взяли? Ерунда какая.
— Конечно, ерунда. Но вот здесь, — Следователь показал лист гербовой бумаги, — написано, что вы подозреваетесь именно что в шпионаже. А еще в растрате казенных средств, подрывной деятельности... ну и всякое в таком роде.
Профессор пожал плечами.
— Не удивлен.
Следователь зажмурился, опустил лоб на столешницу — да так и продолжил говорить, не поднимая головы:
— Да я тоже не удивлен... Но ради всего святого, объясните мне: что вам понадобилось на Северном фронте?
— Ничего я...
— Бросьте. Около ста двадцати часов назад вы отправили нарочным запрос в Республиканское географическое общество, в котором подробнейшим образом интересовались северным регионом.
Он приподнял голову, сверяясь с записями, и вдруг как-то нервно усмехнулся:
— Если быть точнее, то территорией за Теплодарским уездом... То есть Северным фронтом.
Профессор устало склонил голову и пробормотал:
— Именно что регионом... На кой черт мне ваш фронт сдался? Меня интересовала география. Видите ли, дело в том, что я работаю... работал над одним научным проектом...
Он замялся, не зная, как правильно сформулировать идею доступным для понимания жандарма образом. Но тот спросил напрямую:
— И что же вы хотели там найти?
Тут Профессор наконец сдался и воскликнул:
— Горы! Мне нужна достаточно высокая гора, понятно вам? А по данным Общества, как раз там проходит Северный водораздельный хребет! Вот я и решил, что...
— Постойте. — Следователь остановил его жестом и вдруг поднялся, медленно двинувшись в его сторону. — Зачем же вам гора? В чем суть вашего научного проекта?
Профессор усмехнулся и махнул рукой:
— Вы все равно не поймете...
Какое-то время Следователь сверлил его взглядом, после чего принялся ходить взад-вперед по кабинету. Зачем-то открыл дверь, высунул голову в коридор и снова вернулся; пододвинул свое кресло поближе к Профессору и уселся рядом — чуть ли не вплотную.
— А знаете что? — Его голос задрожал, как показалось Профессору, от сдерживаемого бешенства. — Я вот вам что скажу: нет там никаких гор.
Профессор ухмыльнулся:
— А вы что же, лично там были и все видели? На фронте?
Молодой человек молчал. Глядя на его застывшее в судорожной маске лицо, Профессор вдруг понял — он говорит правду. Это не шутка, не пустой треп, не дешевая жандармская уловка.
— Ну в самом деле, — забормотал Профессор, — что вы такое говорите... Ведь хребет расположен в тылу противника, за линией фронта; право слово, нельзя так уверенно...
— И фронта никакого нет, — ожесточенно перебил его Следователь, — и противника нет.
Кабинет снова поплыл перед глазами. И если прежде это была всего лишь легкая качка на спокойных длинных волнах, то теперь полутемная сырая комната, казалось, угодила в самый настоящий ураган. Глупая ухмылка медленно сползла с лица Профессора, и он едва слышно выдавил:
— И... войны?
— И войны.
Когда-то давно, еще будучи студентом, Профессор увлекался изучением климата Светлой стороны. Он с упоением читал про свирепые циклоны, верстовые волны и разрушительные торнадо. Именно тогда он понял, как ничтожны человеческие потуги в сравнении с чудовищной силой природы.
Поэтому он совсем не удивился, когда из-под его ног неожиданно ушел пол, а стены бесшумно схлопнулись в сплошное черное ничто. После этого какое-то время еще были слышны приглушенные звуки голосов — но затем исчезли и они. И тогда, в этой пустой чернильной тишине, Профессор понял, что теперь он может стать кем и чем угодно. Он свободен. Он может обратиться ураганным ветром, жарким пламенем пожара или густой океанской водой — но никто этого не заметит; наблюдатель со стороны так и останется наедине с одной лишь тьмой.