Глава девятая

в которой солдаты уходят в отставку

А потом прошла и боль. Окончательно сдавшись морозу, многострадальные конечности с гулким деревянным стуком опали на дощатый пол. Пол — насквозь истлевший и пористый, как губка, — каким-то образом выдержал сотрясение и лишь противно хрустнул в ответ. Это хорошо — ведь в противном случае наверняка и весь сарайчик тут же рассыпался бы в мелкую пыль. Значит, беспокоиться не о чем. Следователь улыбнулся и закрыл глаза.

Он ждал, что перед его взором привычно замелькают диковинные картины мест, в которых он никогда не был, и людей, которых он никогда не видел. Люди там все сплошь веселые и деловитые; кто-то тащит за спиной огромный короб контрабаса, кто-то усердно крутит гайку на странного вида машине, а кто-то просто самозабвенно жует булку, с любопытством рассматривая прохожих.

Следователь недовольно дернул веком. Где-то в глубине его тела, за облепленной мокрым снегом шинелью, судорожно съежился желудок. Нет, к черту эти картинки. Лучше уж просто сразу заснуть.

Но сразу заснуть не вышло — голову медленно заволакивало холодным, рыхлым туманом воспоминаний. Вот он выходит из станицы — все еще горячий, распаренный после штаба; выдыхая драгоценное тепло густыми клубами пара, упрямо шагает по снежной дороге. Внимательно смотрит по сторонам — это правильно. То тут, то там из серо-розовой студенистой массы тумана вдруг выныривают черные провалы окопов — полузасыпанных, неглубоких, совершенно неубедительных. В них нельзя укрыться, даже присевши на корточки; они разбросаны хаотично, без какой-либо системы; в них нет совершенно никакого проку — но в них все еще можно свалиться, больно подвернув ногу.

А вот он почти на ощупь бредет среди чёрных вековых сосен — их кора настолько ровная и гладкая, что при хорошем свете в ней можно было бы рассмотреть собственное отражение. Но здесь, под могучими раскидистыми кронами, света совсем нет. Потом лес кончается — а вместе с ним и дорога. Коварно обернувшись вокруг старого дома лесника, она замыкается в кольцо, словно гербовая змея, хватающая зубами собственный хвост. Змея — это Трансполяр, опоясывающий планету по единственному известному людям меридиану — сумеречному меридиану.

Эта мысль пришла в голову Следователю чуть позже — когда он, кое-как отогревшись в заброшенной хижине, двинулся дальше на север по целине и спустя какое-то время наткнулся на штабели насквозь проржавевших рельс. Это были крайние рельсы Трансполярной железной дороги. Увы! Не скоро змея доберется до своего хвоста — ведь ее путь преграждает фронт, протянувшийся от самого крайнего холода темной стороны до бушующих ураганов светлой.

И Следователь двинулся ему навстречу. Он то и дело прислушивался, не донесется ли очередь автоматической пушки, не заржет ли вдали смертельно раненый конь... Он, затаив дыхание, ждал, что вот-вот в сером северном небе вспыхнет яркий сигнальный огонек осветительной ракеты — и это будет его собственная путеводная звезда. Он побежит прямо к ней, и тишина вокруг него взорвется раскатами грома, промерзшая земля затрещит от гусениц тяжелых боевых машин, весело запылает гигантский костер вековых таежных деревьев... И тогда наконец-то вокруг станет светло. Светло и тепло. Везде, и сразу всем...

Через дыру в крыше сарая отчаянно завыла метель. Снег падал на лицо Следователя непривычно крупными мокрыми хлопьями. Ему вдруг захотелось его потрогать — в самом деле, любопытно же. Ведь обычный снег он какой — мелкий, сухой и колючий — словно стеклянная крошка для наждачной бумаги. Может, это и не снег вовсе. Следователь потянулся к лицу, намереваясь смахнуть тяжелые серые хлопья, но почему-то ничего не вышло. Он с трудом открыл глаза и увидел, что его руки все так же безжизненно лежат на полу. Это было странно. Но на вторую попытку сил уже не осталось — их лишь едва-едва хватило, чтобы снова закрыть глаза.

И тогда наконец появились картинки. Перед глазами действительно проплывали диковинные, ни на что не похожие места и диковинные незнакомые лица. Правда, в них не было ничего деловитого и уж тем более веселого. Разглядеть их как следует никак не удавалось, и Следователь запомнил лишь нахмуренные густые брови и коротко остриженную бороду.

Картинки сменяли друг друга долго, бесконечно долго. Казалось, что Следователь прожил так целую отдельную жизнь — сплошь размытую, тягучую и бессмысленную. Но со временем картинки ушли, а на их место снова пришла боль. Поначалу далекая и тупая, она с каждым мгновением проступала все явственнее. Тогда-то в сознание Следователя пробрались первые глухие звуки — звуки его собственных стонов и криков. Он старался уцепиться за них, как за спасательный круг, чтобы выбраться из этой его странной новой жизни, — но тут боль исчезла, и его с головой захлестнула черная волна пустоты.

— Что, лежишь?

Голос донесся откуда-то сбоку — с той стороны, откуда лился теплый розовый свет. Розовый — это потому что сквозь закрытые веки, а теплый — буквально кожей чувствовалось. Все это вполне устраивало Следователя, и он совсем не хотел ничего менять. Поэтому и лежал который час тихонько и неподвижно, не открывая глаз; даже дышать старался как можно реже. Но голос — не лишенный приятности хрипловатый баритон — прозвучал твердо и уверенно. Такой не отступится, это ясно. Следователь горько вздохнул и прошептал:

— Лежу...

— Хмм! И не надоело?

Следователь промолчал, все еще лелея надежду, что голос исчезнет. Какое-то время это работало, и было слышно лишь чье-то размеренное дыхание да скрип деревянной мебели. Потом раздался тяжелый вздох.

— Ну все. — В голосе послышалась озлобленность. — Вставай. Помогать будешь.

Не только озлобленность — что-то еще. Жалость какая, что ли...

— Давай-давай, — строго поторопил голос. — Открывай глаза, живо.

Следователь повиновался. Что еще оставалось делать? Постепенно обретя способность видеть, он без интереса уставился на побеленный потолок с зигзагообразной трещиной.

— Так, — озабоченно протянул голос, — а теперь вставай.

Следователь приподнялся на локтях и скинул ноги с кровати. Боли не было, но члены двигались медленно, будто бы увязая в густом мазуте.

Теперь перед его глазами открылась и вся комната. Бежевые обои с выцветшим геометрическим рисунком на стенах, скатерть на грубом дощатом столе, стеклянная банка с диковинной пушистой веткой на подоконнике, небольшой узорчатый коврик — вот, пожалуй, и все. Скучная оказалась комната, да еще и тесная в придачу. Зато чистая. И очень, очень светлая. Свет лился из высокого двустворчатого окна и почему-то казался теплым на ощупь.

— Ага, все-таки очнулся. Доброволец? С Северного?

Тут Следователь понял, что не заметил в комнате самого главного — добротного деревянного стула, на котором сидел человек с короткой русой бородкой и густыми нахмуренными бровями. Без сомнения, именно он и был обладателем того самого голоса.

— Понятно, — подытожил он молчание Следователя, энергично поднимаясь со стула. — Давай за мной.

И что же? Следователь встал и пошел. Ноги противно дрожали и подкашивались при каждом шаге — но выбора-то не было. Миновав сумрачные сени, он проследовал за незнакомцем на крыльцо — и замер на месте.

— Что... — едва слышно прохрипел Следователь, хватаясь за резные деревянные перила. — Как же так...

Незнакомец коротко рассмеялся, глядя на раздавленное лицо Следователя.

— Ааа, — протянул он, — снег, небось, ищешь?

Ничего на это не отвечая, Следователь на ватных ногах спустился по крутой лесенке и осторожно ступил на черную, сочащуюся влагой почву. Сапог с громким чавканьем погрузился в мягкую, податливую массу; в нос ударил сильный влажный аромат. Следователь сгорбился и попятился — почему-то вдруг болезненным спазмом перехватило дыхание, а живот, казалось, вот-вот вывернется наизнанку. Он обессиленно опустился на ступеньку лестницы, закрыл глаза и тихонько замычал. Очень хотелось обратно — в кровать с теплым розовым светом, а того лучше — в черную пелену забытья.

Незнакомец продолжал что-то говорить, сокрушенно цокая языком, но Следователь его не слышал. Он снова открыл глаза и теперь смотрел на блестящую, переливающуюся холодной сталью лужу на черной земле. В ней отражалось худощавое, заросшее густой щетиной лицо. Короткие грязные волосы беспорядочно всклокочены, в глубине густых черных теней переливаются бесцветные рыбьи глаза. Из-под расстегнутого ворота сорочки торчит острый, судорожно подрагивающий кадык.

Тут в лужу с чистым звоном упала толстая капля воды с крыши, и лицо наконец исчезло, растворившись в мелкой серой ряби. Следователь облегченно вздохнул и обернулся к незнакомцу. Тот уже закатывал рукава своей косоворотки, обнажая смуглые жилистые руки.

— Экий ты, брат, чувствительный... Того и гляди, разревешься. Оно, конечно, хорошо, но это давай-ка после. Дело есть.

И они принялись за дело. Следователь исправно таскал в сарай пудовые мешки с торфом, пока хозяин, как казалось, бесцельно бродил по двору. На втором десятке мешков в голове Следователя начали появляться мысли; спустя полчаса беспрерывной работы он даже попробовал обратиться к незнакомцу с расспросами. Однако тот лишь махнул рукой, с напускной строгостью прикрикнув:

— Давай-давай, не халтурь!

Пришлось продолжать. Сорочка вымокла от пота до последней нитки, но холодно не было. Совсем. Даже когда налетал ветер — резкий, хлесткий, бьющий толчками — даже тогда, вопреки всем ожиданиям, становилось лишь теплее.

— Ну как, — спросил незнакомец, когда Следователь наконец разобрался с последним мешком и обессиленно сидел, утирая рукавом вспотевший лоб, — полегчало?

Следователь кивнул, с трудом переводя дух.

— То-то! Она всегда помогает, — удовлетворенно заметил мужчина, потирая руки. — В смысле, работа. Теперь, правда, обратно все придется вернуть... Ну да ладно, не надломимся. Оно, знаешь, как у нас говорят...

Следователь поднял голову и пристально всмотрелся в лицо незнакомца. Грубое, широкое, с высоким чистым лбом и расчесанными по сторонам темно-русыми волосами. Самое обычное лицо. И если такие же лица и у всех других здешних аборигенов, то совсем непонятно — почему же тогда «косорылые»? Может, из-за глаз? Да, глаза действительно необычные. Огонек в них какой-то светится. Нездоровый.

— Прошу извинить, — перебил Следователь, осторожно подбирая слова. — У кого, «у нас»?

Такую вот нехитрую он придумал тактику, пока мешки таскал — мол, знать ничего не знаю, ведать не ведаю. Дескать, память у него отшибло. Подчистую.

Незнакомец удивился.

— Ну как у кого... — Он на секунду призадумался. — У людей, наверное.

Соскочив таким образом с темы, он продолжал, обеспокоенно вглядываясь в глаза собеседника:

— Чудные у тебя вопросы... Я думал, ты сразу кинешься расспрашивать, как попал сюда и все такое... Или ты все помнишь?

— Нет, — глухо сказал Следователь, — я ничего не помню.

— Ну, тогда пойдем в дом... Самоварчик организуем, да с баранками...

Тут он запнулся на полуслове, пристально уставившись куда-то поверх головы Следователя. Его лицо словно застыло в моменте — склоненное набок, с высоко поднятыми в предвкушении чаепития бровями.

— За мной, — коротко бросил он, резко дернув Следователя за рукав.

Они быстро пересекли двор, прошли через жалобно скрипнувшую деревянную калитку и очутились посреди открытого пустого пространства.

Стройными рядами из черной земли пробивались робкие зеленые ростки; немного далее в горизонт уходил частокол молодых плодовых деревьев. По другую сторону блестели стальные ленты заливных полей — они уходили бесконечно далеко, до самого горизонта светлой стороны. И все это прямо под открытым небом!

Но не отсутствие теплиц и не масштабы хозяйства поразили в тот момент Следователя. Дело было в том самом горизонте. Никогда в жизни он не казался таким далеким, никогда еще Следователь не мог объять своим взглядом такую пугающе бескрайнюю даль, свободную от вечной персиковой дымки. Он инстинктивно съежился, почувствовав себя бесконечно маленьким; маленьким, беспомощным, выброшенным из мира в пустоту. Больше всего на свете захотелось спрятаться — куда угодно, хотя бы под крышу дома. Главное, чтобы вокруг были стены.

И тут он увидел стену. То, что он поначалу принял за сгустившуюся над землей грозовую тучу на горизонте, вовсе не было столь однородно, эфемерно и бестелесно. Четко виднелась мозаика гигантских серых плит, вертикальные трещины остекления; вверху, уже в настоящих облаках, скрывались верхушки монструозных сплетений арматуры. Кое-где секции обвалились до самой земли; от остекления наверняка остался один лишь каркас, но все же... Неужели все это — творение рук человеческих?

Следователь попятился. Ведь если так, то зачем тогда война? Какой смысл воевать с таким противником? С такой технологией?

— Ах ты черт... — с досадой пробормотал незнакомец. — Кажется, опять начинается.

Следователь проследил за его взглядом. Он смотрел туда, где монструозной стены совсем не было видно — ее заслоняла неестественно черная клякса грозовой тучи. Казалось, что та уже совсем близко — так живо она извивалась, поблескивала, скручиваясь, будто гигантская змея.

— Пойдем, — вздохнул он, махнув на змею рукой. — Это ничего. Мы вот что, мы самовар тогда с собой прихватим.

После неестественно яркого сияния дня глаза Следователя с благодарностью отдыхали в привычном, уютном полумраке подвала. Здесь горела своим блеклым сине-зеленым светом одна лишь люминофорная трубка, да и та едва-едва. Ишь ты, и не жалко в подвале ртутной лампочкой светить? Вполне и лучинкой обойтись можно.

Следователь неодобрительно поерзал на сундуке и осторожно пригубил чая из толстостенной чугунной кружки. Ну хоть чай у них как у людей — если не поторопишься, не выцедишь до дна первым же глотком — то тут же и остывает. Такое, видать, у чая есть глобальное свойство.

А хозяин между тем совсем никуда не торопился. Сидел себе, медленно прихлебывая холодный чай, и к делу никак не переходил. Все рассказывал, как это его занесло так далеко к темной стороне, как в самый последний момент он приметил запорошенный снегом сарайчик в тайге, как долго спасенный им незнакомец не подавал почти никаких признаков жизни...

— ... ты, брат, такое подчас в бреду городил, на уши не натянешь, — радостно ухмылялся он. — Я уж, право... не знаю, стоит ли тебе теперь рассказывать...

Следователь пристально смотрел в его хитро прищуренные глаза, в которых то и дело вспыхивали странные, непонятные ему искорки. К чему он вообще эту комедию ломает? Ведь знает, знает все — кто он, да откуда. В нагрудном кармане его шинели, что висит на крюке в сенях, — удостоверение добровольца «Красного Солнца», во внутреннем — автоматический пистолет армейского образца. Чего уж тут не знать?

Чай в кружке Следователя пошел мелкой рябью, а потом и вовсе чуть ли не забурлил — словно бы вдруг передумал остывать, и решил, наоборот, закипеть обратно.

— Эка дует сегодня, — пробормотал незнакомец, рассеянно взглянув на дрожащее под мощным шквалом перекрытие подвала.

Следователь поднял брови. Подвал ведь капитальный, из толстого свежего бруса, сплошь железом обит. Это что же там наверху такое происходит?

— У вас, говорят, такого не бывает, — продолжал между тем беспечный незнакомец. — Хотя это еще что, это ерунда. А вот знаешь, что такое положительная молния? Или белая волна?

— Какая еще волна? — промямлил вконец запутавшийся Следователь. — Откуда?

— Откуда-откуда... С океана, конечно! Говорю же, такое только у нас здесь увидишь.

Тут Следователь снова решил подтолкнуть разговор в практическое русло.

— У кого, «у нас»? Вы меня извините, но я, знаете ли, сам не свой после всего этого... Все еще смутно соображаю.

Но проклятый незнакомец упрямо не желал говорить по делу.

— Да что ты ко мне пристал с этим, в самом деле! У кого, у кого... У меня, у родни моей, у соседей... Что, право, за дурацкий вопрос!

Выбора не оставалось — нужно было спрашивать напрямую. Следователь допил остатки чая, приосанился и отчеканил:

— Что же, давайте откровенно. Вы же сами знаете, что никакой я не доброволец и к «Красному Солнцу» отношения не имею. Я — штабс-ротмистр Жандармского корпуса Республики, веду следствие по делу о пропаже господина Военного атташе при свите Председателя... Поэтому, согласно конвенции, требую, чтобы вы сообщили мне свое воинское звание и...

— А если не сообщу? — осклабившись, перебил его хозяин.

Следователь задохнулся.

— Ну, знаете ли... Я, конечно, наслышан о ваших нравах, но уж относительно пленных, особенно офицерского состава...

Незнакомец молчал, пристально глядя на Следователя. Его широкое лицо поникло, а в глазах потухли всегдашние пляшущие искорки. Заприметив это, Следователь запнулся — такой привычной и знакомой показалась ему вдруг эта болезненная, беззвучно-кричащая гримаса.

— Не хочу, — тихо сказал незнакомец, а потом, немного помолчав, добавил: — Не могу.

— Но почему же? — воскликнул Следователь, проникнувшись почему-то сочувствием к собеседнику. — Ведь вам это совсем ничего не стоит...

— Переубеждать я тебя не могу, вот что. Да хотя что там! — Он горько махнул рукой. — Ладно уж, честно скажу. Не хочу! Сил нет. Сам все когда-нибудь поймешь. Но здесь тебя никто не держит — иди, если хочешь.

Следователь несолидно приоткрыл рот.

— Как?

На это хозяин вдруг нахмурился.

— Да, и в самом деле, как? Замерзнешь же... — Он задумчиво подергал себя за бороду. — Ладно, черт с тобой. Подброшу до Трансполяра. Там уже, надеюсь, разберешься?

— Ты, кстати, до станции совсем чуть-чуть не дошел тогда, — прокричал незнакомец, заглушая бешено ревущую адскую машину. — Поэтому нам теперь гораздо дольше ехать к темной стороне, чем потом на север.

— Как это на север? Это я шел на север! То есть теперь нужно обратно на юг... Вы, верно, оговорились?

Незнакомец не ответил — он, сцепив зубы и сбавив ход, чрезвычайно осторожно объезжал огромную дорожную яму. Одно колесо все-таки угодило в черную лужу, и во все стороны полетели вязкие смоляные ошметки.

Следователь смутился. Чудо инженерной мысли — мотоэкипаж с двигателем внутреннего сгорания — имелось во всем их селе в единственном экземпляре. Причем машина была не только единственная, но и вовсе последняя в своем роде. Как ему объяснили, таких уже давно никто не собирает — и любая серьезная поломка обратилась бы для общины катастрофой. Но отказаться от помощи он не мог — в самом деле, куда бы он пошел? Он ведь так даже и не понял, где находился. Где-то ближе к светлой стороне, это по всему ясно; но что с того... Опять же, ураганы эти. И...как их там, волны...

Они выехали на относительно ровную наезженную грунтовку, незнакомец крякнул рычагом, переключая передачу, — и наконец-то стало немного тише.

— Ты вот все про войну говорил, — неожиданно сказал он, поправляя свои массивные войлочные очки машиниста. — А я ведь тоже много об этом думал. Только твоя война — малая, а я все больше думал про войну большую. Понимаешь, о чем я?

Нет, Следователь не понимал. Он вообще в последнее время мало что понимал. Даже еще меньше, чем обычно. Но незнакомца это не смущало — казалось, он разговаривал сам с собой, слепо уставившись в мелькающую перед глазами полосу дороги.

— А ты все же послушай. Вот скажи: ведь вы там тоже понимаете, что чем дальше, тем хуже? Ну, что в последнее время все уже совсем никуда не годным стало?

Следователь подавил слабое желание соврать, защитив Республику в глазах чужеземца, и осторожно кивнул.

— Причем я не про Республику вашу, даже не про людей... А так, в целом. Вот посмотри даже на тайгу. Где подлесок, где молодняк? Тут каждая ель еще с довоенных времен, наверное... А зверье где? Ты когда в последний раз видел кого-то, кроме собак? То-то же...

Он хлопнул себя по колену, все больше распаляясь.

— Да что зверье! Поле знаешь чем раньше удобряли? Компостом. Вот так запросто! Сено, сорняк, ботву, водоросли всякие в яму бросил — и все, получай готовое удобрение. Какие урожаи были... А теперь? Неделю лежит, месяц лежит, год лежит, и, сволочь такая, хоть бы что ему!

От расстройства незнакомец так резко дернул машину вбок, что завизжали сразу все колесные спицы.

— Да... Все это видят. А сделать-то ничего и не могут... Не хотят! И я вот уже не хочу. Раньше все бегал, суетился — прямо как ты... Было у меня представление, что все мы — своего рода солдаты. Все вокруг валится, рассыпается, растворяется — а мы, значит, наоборот — собираем, усложняем, строим. Как противовес, понимаешь? Я не только про людей сейчас. Вот тот же лес — он ведь из воздуха да из соков земных вырос; из ничего, можно сказать. В нем букашки всякие поселились, а за ними птицы, звери разнообразные, люди — и все в рои сбиваются, строят что-то, усложняют... Плодятся лишь для того, чтобы это дело продолжать. А зачем?

Повисла тягостная пауза — такая долгая, что Следователь было подумал, что собеседник и сам не знает ответа на свой вопрос. Но спустя какое-то время он наконец продолжил:

— Я как думал: для равновесия. Мол, в природе так задумано — что есть естественный беспорядок, а все сущее с ним воюет. Хорошая была мысль... духоподъемная. А то как же! Ведь получалось, что мы, люди, как будто бы элита. Гвардия! Воюем на переднем крае, и никого лучше нас в мире нету. Никто так много до кучи не собирает, не перерабатывает, не усложняет... Вот, сам погляди!

Незнакомец вскинул руку, и Следователь послушно задрал голову в нужном направлении. Там, за гладкими свинцовыми стволами вековых елей, серела чудовищная громада стены; верхняя ее часть терялась в бледной персиковой дымке. А может, ей и вовсе не было края — ведь никто и никогда на самом деле не видел того, что скрывается за облаками. Следователь поймал себя на мысли, что никогда до этого он вообще об этом не задумывался. С самого детства он смотрел на этот густой, низко нависший над миром туман — вечный и неизменный.

— Да... — с неожиданной злостью протянул незнакомец. — Умела же строить Республика до Поворота!

Следователь опешил:

— Как Республика? Когда? Зачем?

— А кто же еще? — печально усмехнулся незнакомец. — Здешняя земская управа, по-твоему? Собрали мужиков, поднатужились, да и построили? Нет, брат, эт так не работает. Говорят, большой проект был... Что-то вроде климатического эксперимента.

Следователь хотел бы спросить, что еще за эксперимент такой, и как Республика могла выстроить эдакое на вражеской территории, но незнакомец резким жестом заставил его замолчать.

— Так вот! — продолжил он незаконченную мысль. — Думал я, думал, и понял, что все не то. Борьба порядка с хаосом... Война! Как-то это очень уж по-нашему, по-людски. Не бывает ничего такого в природе. И точно — на самом деле все происходит в точности наоборот.

— Как это? — нахмурился окончательно сбитый с толку Следователь.

— Да вот так. Нет никакой войны. Вот скажи, костер — это порядок или хаос?

Следователь задумался.

— Порядок, конечно... Лежали просто сучья в лесу, а тут их до кучи собрали, форму придали, назначение...

— ... а по итогу они сгорели, развеялись по ветру без следа, и нету их больше. А ведь до того годами росли, развивались, усложнялись! А вот мотоэкипаж этот возьми — что думаешь?

— Ну это уж точно порядок... Он ведь не горит.

— Не горит, — кивнул незнакомец, — а керосин горит. А сколько угля и торфа в плавильных печах пережгли, пока машину и корпус отливали, подумал? Вот эта телега поездит-поездит, вагон горючего сожжет, и рассыпется. Чем же это по итогу порядок?

Следователь умолк. Какая-то странная усталость вдруг навалилась на него; глаза то и дело норовили закрыться. Раздраженно тряхнув головой, он посмотрел на незнакомца и заметил, что тот снова продолжает, не ожидая ответа от собеседника.

— ... что если мы и воюем, то воюем на стороне врага, понимаешь? Мы — самые лучшие разрушители порядка. Никто больше нас не сжигает и не рассеивает. Нас ведь для этого и создали — а мы и рады стараться! Вот тебе и элита... Гвардия предателей.

— Подождите! — вскричал вдруг Следователь. — Что-то у вас, воля ваша, не складывается... Сами ведь говорили, что в последнее время все совсем никуда не годится! А ведь должно же быть наоборот — ну, развитие прогресса, рост народонаселения, и тому подобное... Чтобы больше разрушать. Разве не так? Больше того, по вашим словам выходит, что людям вообще нечего переживать, раз они такие незаменимые солдаты! Что же тогда происходит?

Какое-то время незнакомец ехал молча, крепко сжимая рулевое колесо, а потом вдруг рванул на себя рычаг тормоза. Экипаж взвизгнул, приподнялся на цыпочки, вспахал несколько метров рыхлой дороги — и наконец замер на месте.

— Не знаю, — глухо сказал незнакомец, пристально глядя на Следователя. — Не знаю я, что происходит. Но, похоже, в этом мире солдаты больше не нужны... Давай передохнем маленько, а? Голова трещит от этой тряски.

Всю оставшуюся часть дороги ехали молча. Следователь то и дело проваливался в мутный вязкий омут полусна, и лишь дорожные ухабы приводили его на время в чувство. Каждый раз во время таких коротких пробуждений он замечал, как мир вокруг постепенно возвращается в свое нормальное состояние. Скрылась в пелене тумана неправдоподобно гигантская стена, теплый ветерок встречного движения сдуло злым промозглым вихрем, а зарево светлой стороны слабело и бледнело каждый раз, стоило Следователю вновь открыть глаза. И когда казалось, что сумерки окончательно поглотят землю, она вдруг снова сделалась из черной белой.

Колеса экипажа проскальзывали в свежевыпавшем снегу, взметая за собой сухие искрящиеся клубы. Следователь поднял воротник и беспокойно вжал голову в плечи. Как бы не завязнуть здесь — вот беда-то будет... Словно подслушав, машинист коротко бросил:

— Держись, сейчас уже на дорогу выедем.

И действительно, тут же вывернул руль. Экипаж закряхтел, взбираясь на насыпь, вильнул задом при повороте — и пошел дальше неожиданно тихо и плавно.

Но Следователь этому вовсе не обрадовался. Они что же, действительно повернули направо? Ведь если сзади была светлая сторона, то выходит... что теперь они едут на север. На фронт. Как же это понимать?

Он собрался было озвучить свои опасения машинисту, но тут слова застряли у него в горле. Впереди из бурого сумеречного тумана неожиданно проступили строения. Сначала показалась высокая насыпь со штабелями рельсов и горами щебня, потом замаячила на горизонте высокая водонапорная башня.

— Погоди, — прохрипел Следователь, хватаясь за рукав машиниста. — Притормози-ка.

Чуть поодаль он приметил покосившийся дорожный знак с блеклой выцветшей надписью. Незнакомец, чье лицо вдруг как-то окаменело, бросил на Следователя быстрый оценивающий взгляд, словно решая, стоит ли выполнять его просьбу. Что-то прикинув в уме, он все-таки сбавил ход и остановил экипаж прямо у самого знака.

«Станция "Зарница"» — вот что было на нем написано. И чуть ниже, мелкими буквами: «Крайний южный пограничный пункт Республики. Проезд без надлежащих документов воспрещается».

Следователя замутило. Руки сами зашарили по груди, перебирая грубую заледеневшую материю пальцами — будто бы и в самом деле в поисках документов. И произошло чудо: под подкладкой, в широком скрытом кармане, Следователь действительно нащупал жесткий коленкоровый угол. Это была папка — та самая, выданная ему когда-то шефом. Та самая, в которой содержались все сведения относительно пропажи господина Атташе. Та самая, в которую он до этого так ни разу и не заглянул.

Трясущимися руками он вытащил бледный персиковый прямоугольник и принялся распутывать тесемку. Та никак не поддавалась, и Следователь чуть не заплакал от бессильного отчаяния. Он уже хотел сдаться и бросить ее в сугроб, но тут незнакомец, хмуро наблюдавший за происходящим, аккуратно потянул за узелок, и путы ослабли.

Но внутри не было ничего.