Глава вторая
в которой лишь понапрасну тратят дрова
Еще несколько минут назад пузатый, великолепно бокастый и замечательно медный самовар неистовствовал: пел во все горло, шипел паром и брызгался кипятком, а теперь стоял на столе без малейших признаков жизни, тоскливо понурив свой блестящий носик. И виноват в этом был отнюдь не швейцар-истопник — хоть и был он той еще бестолочью, безнадежно закурившей аудиторию дымом сосновых шишек. Виновата была сама проклятая промерзшая аудитория — она алчно набросилась на источник тепла и уюта, по-крохоборски равномерно рассеяла ароматные клубы пара... Комната высасывала жар нагло, прямо из-под носа. Вот, скажем, подносишь пиалу к губам — там жар-пар такой, что аж сербать приходится. Тянешься за следующим глотком — а вместо кипятка уже едва теплая бледноватая водица.
Покойный Учитель, земля ему пухом, объяснял это так: с течением времени, по мере усложнения системы, скорость рассеивания энергии растет пропорционально. Как-то он это даже аргументировал, помнится... Надо как-нибудь отыскать его старые конспекты, любопытно будет перечитать. Конечно, теперь — с началом нового века Просвещения — когда все вопросы тепловедения уже заучены до дыр, все это звучало нелепо, но...
Профессор осторожно приложил ладонь к блестящему медному боку, готовясь тут же ее одернуть. Увы — самовар остыл окончательно и бесповоротно. Зато пришла в голову полезная идея: продемонстрировать подобный эксперимент студентам. Профессор забормотал вполголоса, усваивая и репетируя новообретенную мысль:
— ... и вот чай остыл, отдав всю свою энергию в пустое пространство... Вы, должно быть, подумали: ну и пускай, обойдется старик без своего кипятка, зато нам в аудитории теплее станет. Но вот нет, шиш с маслом! Так-то оно, может, и так, согласно первым двум началам... Только вот на практике теперь и мне холодно, и вам не лучше!
Вот, подумал Профессор. Оно и наглядно выходит, и подтекст политический имеется — а то среди молодежи нынче мало кто не бредит революционными идеалами. Ишь чего удумали — все на свете уравнять.
— Прошу извинить, ваше превосходительство! — зазвенел над самым его ухом пронзительный мальчишеский голос.
Профессор рассеянно поднял глаза и заметил, что аудитория уже снова полна черных мундиров и белых парадных перчаток. Эка их вырядили, сонно подумал он, глядя на вытянувшихся по струнке юнкеров. Наверняка, чтобы не ронять честь училища перед гражданским. Да только ему какое до этого дело? Лучше бы книжки им какие выдали, дубинам.
С образованием у юношей и вправду ситуация выходила катастрофическая. Они не прошли даже курса шести классов гимназии или реального — и оттого не знали и не понимали ровно ничего, кроме основ истории, топографии и фортификации. Прекрасный, выстраданный загодя план лекции полетел в корзину после первых же встречных вопросов — и теперь приходилось импровизировать, объясняя несчастным азбучные истины и базовые принципы мира, в котором они имели счастье проживать.
— ...Господин действительный советник, член-академик Республиканского технического общества! Поблагодарим господина профессора!
Юный предводитель своего немногочисленного воинства оглушительно щелкнул каблуками, отдал Профессору честь и промаршировал обратно к скамье.
— Да-да, — Профессор поморщился и помассировал переносицу, — кто из вас готов выступить и обобщить все полученные вами сегодня... кхгм... знания?
По аудитории пробежала волна, выбросив на берег давешнего предводителя — белобрысого, зеленоглазого, покрытого россыпью веснушек.
— Так точно, ваше превосходительство! — Он встревоженно заглянул в конспект и вытянулся по стойке смирно. — Докладываю!
Еще раз бросил взгляд на бумажку, жалобно откашлялся и наконец начал:
— Сегодня мы узнали, что живем на планете, которая имеет форму шара. Одной своей стороной шар всегда обращен к свету, а другой — ко тьме. Свет испускает другая планета...
— Не планета, — устало поправил Профессор, — а звезда.
— Виноват, ваше превосходительство! Именно что звезда. Звезда, которую мы зовем Солнцем, являет собой вечно горящую планету несравненно большего размера, нежели наша, и температура ее достигает...
Юнкер в панике забегал глазами по криво исписанному конспекту, и на его лбу выступила испарина. Профессор сжалился:
— 2700 градусов. Но обратите внимание, что, когда мы говорим о температуре небесного тела, мы используем абсолютную шкалу, а не относительную.
— Так точно, не относительную! — Юнец оживился и продолжил уже по памяти: — И несмотря на то, что Солнце находится от нас очень-очень далеко, мы все равно чувствуем его жар. Именно поэтому наше государство расположено в так называемом сумеречном поясе — ведь на темной стороне планеты... слишком холодно, а на светлой — слишком жарко.
Судя по замешательству мальчишки, числовые значения никак не хотели откладываться в его голове, и Профессор был вынужден снова прийти на помощь:
— На темной стороне средняя температура не превышает –100 градусов, а на полюсах и вовсе опускается до –130. Это зона вечных льдов; она ничем не примечательна и совершенно непригодна для какой-либо жизни. Зато на светлой стороне температура уже на побережье может достигать значений в +20, а то и в +30 градусов... Можете объяснить, юноша, почему же и в этой области также невозможна жизнь?
Белобрысый открыл было рот, но тут из рядов черных мундиров на скамьях вдруг донеслось удивленное восклицание:
— Так там же океан!
Классный офицер-воспитатель, все это время мирно дремавший за своим стулом, неожиданно проснулся, вскочил с места и решительно двинулся в сторону нарушителя благопристойности и порядка. Юнкеры застыли, в страхе сомкнув свои ряды, но Профессор успокаивающе поднял руку и сказал:
— Ничего-ничего, юноша выдвинул совершенно справедливый тезис... Да, действительно, практически всю светлую сторону покрывает сплошной соленый водоем, однако для развития живых существ этот фактор является скорее преимуществом... Кто же может сказать, где скрывается истинная суть проблемы?
Белобрысый предводитель зря времени не терял, на протяжении всей сцены жадно вчитываясь в конспект, и теперь пребывал в полной боеготовности:
— Разрешите, господин профессор? Проблема заключается в нестабильной погоде. В океане ни на секунду не стихают штормы и ураганы, а также наблюдается такое явление природы, как гид-ро-ди-на... гидродинамическое...
— Гидродинамическое истечение атмосферы. Давайте я вам еще раз объясню. — Профессор встал с кресла, заложил руки за спину и прошелся по скрипучим от холода доскам кафедры. — Итак, на теплой стороне, а в особенности в районе субзвездной точки, вследствие жесткого излучения близко расположенного светила возникает феномен постоянного термосферного раздува...
Профессор посмотрел на прилежные, совершенно бессмысленные лица слушателей и одернул себя на полуслове.
— Если говорить попросту, воздух в тех областях сильно нагревается и расширяется — да так, что достигает скорости убегания. Поэтому, если бы мы имели возможность посмотреть на нашу планету со стороны, мы бы наблюдали, как за ней тянется длинный сверкающий хвост...
Не успел он этого договорить, как вновь с задних рядов послышался полный любопытства голос давешнего нарушителя субординации:
— А куда же он, воздух наш, девается?
Вопрос был чудесный. Профессор даже улыбнулся, энергично потирая руки.
— Вот! Именно об этом мне и хотелось сегодня с вами...
Но тут его снова перебили — причем самым бесцеремонным образом. Офицер-воспитатель вскочил со своего места сразу же после вопроса юнкера, но накинулся почему-то не на него, а лично на Профессора.
— Ваше превосходительство, приношу свои извинения, — отчеканил он неожиданно ледяным тоном, — однако вынужден вмешаться по долгу службы... Мне кажется, что подобные досужие рассуждения ни в коей мере не входят и не могут входить в курс общей образовательной программы, более того! Имею смелость заявить, что...
— Сядьте, — раздался вдруг властный голос, явно привыкший командовать, — и помолчите. Любопытно же.
Офицер вспыхнул и стремительно развернулся на каблуках. Побелевшие юнкеры так вжались в скамьи, что резко уменьшились в объеме. За ними, на самой последней скамье, обнаружился господин весьма примечательного вида. На первый взгляд, он не производил особого впечатления — потертая серая шинель с поднятым воротником явно видала виды, место подобающей погоде меховой шапки занимала куцая фуражка с красным околышем, а знаков отличия не наблюдалось вовсе. И тем не менее пылающий яростью взгляд офицера-воспитателя тут же с тихим шипением погас, едва только столкнувшись с невзрачным обидчиком.
Этого чиновника — а это, без сомнения, был чиновник, причем весьма серьезного класса — Профессор заприметил давно. Едва началась лекция, серая шинель тихонько просочилась сквозь двери и аккуратно растворилась за черными юнкерскими мундирами, сохранив таким образом свое инкогнито.
Какое-то время Профессор рассеянно размышлял над этим странным явлением. Офицер-воспитатель от юнкерского училища — этот-то понятно зачем сопровождал мальчишек: следить, чтобы, не дай Бог, не заразились опасной либеральной заразой, что, как известно, являлась истинным бичом всей академической среды... Но серый господин явно был птицей куда более высокого полета.
Тем временем оскорбленный в лучших чувствах офицер, так и не произнеся ни слова, сделал то единственное, что оставалось в его власти — клокоча от бессильного бешенства, выставил за дверь любопытного наглеца-юнкера. Тут уж разозлился и Профессор.
— Послушайте, любезный, — с деланным недоумением обратился он к воспитателю, — вы, должно быть, ненароком упустили суть нашей ученой дискуссии... Видите ли, проблема термосферного раздува является важнейшим вопросом, от которого напрямую зависят наши дальнейшие успехи на фронте. Вы что же, не читали мою последнюю работу «О баллистике снаряда в разреженном воздухе»? Может, просто запамятовали? Погодите-ка! Неужто и доклад «О проблемах критического ratio effectus паровых машин» не изучали? Нехорошо-с...
У офицера неожиданно закончился запас негодования, и он потерянно увалился на стул, даже не попытавшись обжечь Профессора яростным взглядом. В наступившей вакуумной тишине отчетливо послышалось, как насмешливо крякнул господин в шинели. Но Профессора уже было не остановить. Ничего, любезный, сейчас он такую лекцию задаст, что потом долго будете оправдываться!
— Итак, возвращаемся к последнему вопросу от аудитории. Куда девается газ, который теряет наша планета... Да! Это очень хороший вопрос. Для начала, может, кто-нибудь скажет, а что вообще находится между нами и Солнцем?
— Ничего, конечно... — белобрысый юнкер даже шею перестал тянуть от удивления и оттого стал наконец похож на самого обыкновенного нормального мальчугана.
— Так-так... А за Солнцем — тоже ничего?
Юнкер смутился, заподозрив подвох, и лишь нерешительно кивнул. Профессор же одобрительно подмигнул ему и потер руки.
— Чисто формально, вы, юноша, правы... Однако современная наука имеет на этот счет... кхгм, свои соображения. Конечно, подтверждений этой теории еще не найдено, но... — Тут Профессор почему-то смутился, но затем тряхнул головой и решительно подытожил: — Но наш мир — далеко не единственный в своем роде!
И уже в следующую секунду на бедных юнкеров — побледневших и вжавших головы в плечи — обрушилась целая лавина информации. Профессора было не узнать — он вдруг сам вытянулся в струнку и принялся энергично носиться туда-сюда по кафедре, размахивая своими длинными костлявыми руками; его лицо порозовело, а глубокие морщины исчезли, будто бы их вовсе и не бывало.
Не слыша и не видя никого вокруг, он стучал мелом по доске, изображая бесконечные мириады звезд; дрожащим от волнения голосом описывал сияющие на фоне тьмы скопления звездного газа и пыли... Он с размаху бил по массивной столешнице кулаком, когда говорил о колоссальных взрывах, в которых рождались новые Солнца, и приглушал голос до мистического шепота, описывая таинственную рябь эфира, вызываемую гравитацией массивных космических тел.
Профессор мог говорить об этом часами — ведь это была его Работа. Единственная, главная работа всей жизни.
— ... и эфир постоянно перемешивается, гонимый буйными звездными ветрами...
Тут он наконец решил перевести дух, чтобы продолжить с новыми силами — и только тогда заметил, что все еще находится в аудитории; что на скамьях впереди сбились в кучу оторопевшие ученики, а прямо перед ним стоит офицер-воспитатель — и вместо лица у него застывшая каменная маска. Профессор довольно ухмыльнулся и обратился прямо к аудитории, не обращая на него никакого внимания:
— Ну что, господа юнкеры... Спрашивайте!
И приготовился. Он знал, как это обычно происходит: первые вопросы раздаются робко и неуверенно, но затем зал постепенно раскачивается, идет волнами — и наконец поднимается тот самый веселый, возбужденный университетский гвалт.
Но никаких вопросов не последовало. Профессор нахмурился: неужто совсем ничего не поняли? Вроде ведь изо всех сил старался объяснять доходчиво, по-простому...
— Господин профессор, прошу извинить...
Это говорил белобрысый. Он замялся в явном смущении, и Профессор подбодрил его:
— Говорите-говорите, юноша. Спрашивайте все что угодно — в конце концов, это открытая лекция!
Мальчик сжал губы и тихо спросил:
— Ваше превосходительство, это очень интересный доклад, однако... зачем нам это все? Мы же не ученые какие...
И сразу же подскочил офицер, отвесил Профессору короткий поклон, принялся механически благодарить за великолепное выступление...
А Профессор стоял и молча наблюдал — как торопливо собираются юнкеры, как с удовольствием кутаются в шинели и облегченно строятся в шеренгу.
За время долгой лекции дрова в печке успели полностью перегореть, и, когда аудитория опустела, сырой пронзительный холод набросился на одинокую жертву с какой-то невиданной доселе кровожадностью. Вместе с холодом к Профессору явился и второй его вечный враг — мигрень. Тупой зазубренный шуруп медленно ввинчивался в левый висок с жестокой непреклонностью, и казалось, что он уже добрался до самого nervus opticus. По крайней мере стол перед его глазами начинал потихоньку покачиваться и терять четкость очертаний. А может быть, во всем был виноват лишь холод. Опять.
— Вы меня, конечно, извините, — прозвучало вдруг над самым ухом у Профессора, — но юнцы-то ведь правы. Ей-богу, правы — зачем им все это знать? Им и без этого жить тошно будет...
Профессор с трудом оторвал голову от ледяной столешницы и близоруко прищурился. Кажется, перед ним стоял давешний серый господин, незаметно очутившийся теперь каким-то образом на кафедре.
— Это вас-то отечество холит-лелеет, — продолжал тот тем временем, обводя широким жестом аудиторию, — печка вон у вас коптит, аж запарился... И это при том, что окон — десять штук!
Чиновник подошел к низеньким узким оконцам цокольного этажа и завистливо поцокал языком. В довершение всего демонстративно снял тяжелую шинель. Тут выяснилось, что господин все-таки проходил по военной линии — на погонах мундира тускло блеснули две серебряные звездочки.
— Это мое рабочее место, — с трудом ворочая языком, процедил Профессор, — и я его содержу на собственные средства.
Военный участливо покивал головой:
— Похвально-с, богоугодное дело делаете... Только вот, — он запнулся и закончил уже совсем другим тоном, — только вот ерунда это все... Не ко времени! Лишь дрова зря жжете.
Профессор стиснул зубы, но не нашелся, что возразить. Правда ведь, выходит, истинно так и есть. Тем не менее хамоватого вояку нужно было поставить на место — что он тут, в самом деле, раскомандовался? Чай не на плацу.
— Ваше превосходительство, смею напомнить, что вы говорите про учебное заведение. Храм науки... И кроме того, господин, ммм... генерал-майор? Мы, получается, с вами в одном классе. Так что извольте выражаться соответственно.
Хорошо сказал — вежливо, со сдержанным достоинством. Но военный наклонился над столом, уперевшись в него руками, и осклабился:
— Вы к нам откуда такой попали, Профессор? Прямиком из космического пространства? — и вдруг рявкнул: — Так вот держу в курсе: у нас тут война! Поэтому на ваш класс, Профессор, я...
Тут он завернул такое, что у Профессора неприятно закрутило в животе. Такого рода эпитеты можно было бы услышать разве что в самой распоследней казарме — да и то при очень большом везении.
А генерал-майор тем временем уже накинул на плечи шинель и как ни в чем не бывало продолжал — теперь уже сухим канцелярским тоном:
— Господин Профессор, имею честь передать вам отношение из Военного министерства. Извольте ознакомиться с подробностями и в ближайшее время сообщить о своем решении. Засим прошу извинить, вынужден откланяться. Служба-с.
И, не дожидаясь ответа, неспешно двинулся к выходу.
Какое-то время Профессор молча смотрел на тонкий конверт с гербами и золотым тиснением, оставленный Генералом на столе. В его измученной голове, по очереди сменяя друг друга, вертелись всего три мысли — и все они были до крайности незамысловатыми. Первая звучала так: «Ну, это уже вообще никуда не годится». Ее Профессор отбросил сразу, как слишком уж абстрактную. Вторая уже имела некую форму и заключалась в вопросе «Что же это такое делается?» Не найдя на него ответа, пришлось целиком сконцентрироваться на последней мысли, а именно — как ему со всем этим следует поступить?
Бежать. Бежать куда угодно, но бежать — прочь из пустой аудитории, от запаха сырости, от остывшей чугунной печки. Профессор торопливо закутался в пальто, сунул в нагрудный карман казенное письмо и бросился прочь. Взбежал по короткой крутой лестнице, прогрохотал гулким эхом по каменному коридору — и навалился на тяжелую, уже успевшую примерзнуть на морозе входную дверь.