Глава восьмая

в которой стараются заглянуть сквозь туман

Как известно, главная проблема мороза — это постоянно мерзнущие руки. Сначала они дубеют, потом начинают покалывать пальцы — а спустя некоторое время и вовсе перестают слушаться. Тогда приходится тереть их друг о друга, совать за пазуху, складывать лодочкой и дышать внутрь. Но несмотря на то, что в тесной палатке собралось с десяток человек — и каждый из них при этом старательно дышал — теплее отнюдь не становилось. Налетал порыв сырого пронзительного ветра, легко пронзал парусиновые стены и одним махом выдувал бережно накопленное тепло.

Экспериментальную установку собрали в рекордные сроки; за качеством не гнались совсем. В ход шла любая подвернувшаяся под руку гайка, любой кусок проволоки или арматуры — поэтому-то и удалось обойтись одними лишь средствами Академии. Правда, при этом сильно поредели и склады лаборатории, и закрома швейцаровых кладовых, и даже личные пожитки некоторых членов комиссии. Собственно говоря, тащили все подряд. Самозабвенно и безотчетно — словно к вечному огню на великий праздник Колоколов. Дошло до того, что один из студентов — будучи сильно навеселе — торжественно прикатил невесть откуда четыре замечательных каучуковых колеса. С какого экипажа он их скрутил и насколько их хозяева были осведомлены о своем посильном вкладе в дело науки, осталось загадкой.

Что удивительно, не осталась в стороне и Республика. Плохо, мало и недостаточно — но все же тащились Трансполяром редкие дефицитные детали, выделялись средства на накладные расходы, а самое главное — квоты на беспрецедентные расходы электрической энергии. Вот и сейчас она утробно гудела, зудела и потрескивала, наполняя палатку запахом горелого хлопка обмотки проводов.

Выходя из громоздкого ящика трансформатора, часть энергии грела тонкие нити радиоламп; другая, многократно усиленная, подавалась между электродами. Однако самое интересное происходило отнюдь не в самой палатке, а именно снаружи — на заснеженном стадионе Академии. Туда от усилителя через отверстия в парусиновой стенке вели натянутые, словно гитарные струны, медные нити проволоки. Они покоились на маленьких деревянных столбиках с фарфоровыми грибами изоляторов — и постепенно скрывались из виду, растворяясь в багровом тумане.

Профессор снова потер одеревеневшие руки и протянул их к тускло мерцающим оранжевым лампам, слабо освещавшим внутренности мобильного научного центра. Эх, и почему он не распорядился, чтобы притащили сюда печку? Как ему вообще это только в голову пришло — что тепла от электрического оборудования будет достаточно для комфортной работы? Ишь чего выдумал — электричеством топить... Но теперь уже суетиться не с руки — а то как начнут мужики толкаться да суетиться с печкой, так и от приборов ничего не останется. Да и терпеть-то уже осталось самую малость.

Он взглянул на подсвеченный радиолампами карманный хронометр и энергично поднялся.

— Ну-с, господа астрономы! — Он с удовольствием выделил вкусное слово. — Просыпайтесь!

Сгрудившиеся в ком студенты неохотно зашевелились.

— Как же, господин Профессор, — послышался жалобный голос, — неужто снова?

Профессор торопливо подышал в ладони, сложенные лодочкой, и двинулся к выходу.

— Не снова, а наконец-то! Теперь ведь самое интересное начинается! Давайте-давайте, за мной — я один не управлюсь.

Студенты принялись лениво переругиваться, переваливая друг на друга бремя ответственности — и наконец выпихнули из палатки несчастных проигравших. Шмыгая ледяными носами, те поплелись вслед за Профессором, опасливо косясь на оголенные провода. Какое-то время казалось, что медные проволоки ведут в никуда — но вот сквозь пелену начали постепенно проступать очертания огромной, поистине монструозной конструкции.

Первой бросалась в глаза узкая и продолговатая, грубо сколоченная рама из неотесанного бруса длиною не меньше тридцати аршин. Потом на фоне мутного багрового неба выросли железные вертикальные опоры и мелкие диагональные подпорки. И лишь по мере того, как глаза окончательно привыкали к неверному сумеречному свету, удавалось заметить самое сердце конструкции — тонкие, туго натянутые струны проводов антенны. Довершали конструкцию пресловутые колеса, прикрепленные под углом к центральной части рамы.

Вскоре выяснилось их назначение. Профессор, сложив руки рупором, крикнул:

— Ничего нового, двадцать градусов! Ну-ка, навались!

После чего студенты разбрелись по разным сторонам конструкции и уперлись руками в брус рамы. Поначалу казалось, что эти усилия не приносили никаких результатов, но потом парни все-таки навалились — и конструкция, дрогнув, принялась медленно поворачиваться вокруг своей оси. Визжало дерево, скрипели несмазанные колесные оси, жалобно причитали студенты, позагонявшие в ладони занозы... Казалось, еще немного, и антенна наконец как следует разгонится — но спустя несколько секунд вращения Профессор скомандовал «С-с-стоп!», и на стадионе вновь воцарилась тишина.

Вернувшись в палатку, Профессор удовлетворенно опустился на стул и протянул ладони к тепло мерцающим лампам усилителя. Неудержимо тянуло скосить глаза на ленту самописца, медленно ползущую из регистратора. Но нет — нужно было набраться терпения и перебороть соблазн. Вот когда будет полная картина — результат радиографирования всех трехсот шестидесяти градусов небесной сферы по азимуту — тогда и изучит ее, как полагается. Да и осталось ведь совсем немного — последние двадцать градусов. Но несмотря на все резонные доводы, его взгляд то и дело отрывался от огоньков ламп, медленно уплывая в сторону стола.

— Ну-с, господа ученые, — раздался вдруг за его спиной голос с неуютной начальственной металличностью, — надеюсь, новости у вас имеются.

Профессор, отвлеченный от мыслей о самописце, облегченно обернулся и встал. Студенты разом поутихли, прекратив обиженно кряхтеть и хлюпать носами — и в неожиданно сгустившейся тишине показалась статная фигура в серой казенной шинели. Фигура так резко выделялась своей офицерской выправкой на фоне сгорбленных студентов, что Профессор, желая отстоять честь коллектива, непроизвольно выкатил грудь колесом и кашлянул.

— Скоро будут, господин советник, — сдержанно кивнул он. — Я проанализирую данные и представлю отчет. Так что не извольте беспокоиться.

Генерал смерил его пристальным взглядом и опустился на стул.

— А я и не беспокоюсь, — военный добродушно усмехнулся, — и никуда не тороплюсь. Я тут подожду, если не возражаете.

— Как вам будет угодно... — Профессор развел руками, несколько стушевавшись. — Но без подробного анализа я вам ничего определенного доложить не смогу, сами понимаете. Придется немного померзнуть.

Генерал неопределенно покрутил пальцем в воздухе.

— Ничего... Вы мне вот что тогда — объясните пока что по-простому, как это все работает.

Профессор смутился еще пуще.

— Кхгм... Видите ли, это экспериментальная установка. Своего рода уникальная... Что-то вроде сверхчувствительной антенны. И с ее помощью мы планируем обнаружить источник помех...

— И что же это может быть за источник? — весело прищурился Генерал. — Какая-то вражеская адская машина?

Профессор открыл было рот, намереваясь придумать что-то по ходу реплики, но тут из кучки студентов вдруг послышался испуганный возглас:

— Космос! Космическое излучение!

Усмешка на лице Генерала не лишилась ни капли прежней беззаботной добродушности, но в голосе проступили какие-то новые интонации.

— Вот как? Любопытно-с.

Профессор молча сжал челюсти. Проклятый студент в одночасье разрушил спланированный и тщательно отрепетированный спектакль. Ведь задумывалось ровно наоборот: сначала комиссия обнаружит источник помех от предполагаемого вражеского оборудования — и только потом с удивлением и разочарованием раскроет его внепланетную природу; дальнейшие же работы придется свернуть.

— Да-да... — Профессор помассировал переносицу. — Такое тоже может быть. Хотя, разумеется, это всего лишь теория. Но если она вдруг подтвердится — тогда придется искать действительно нестандартные решения...

Генерал кивнул:

— Надеюсь, до этого не дойдет, и вы справитесь. Не зря же вы все здесь столько работали... Да и ресурсов сколько уже ушло!

Профессор понурил голову. Вот он куда клонит... Нужно было срочно выгадать немного времени, чтобы хорошенько все обдумать. Профессор украдкой взглянул на хронометр и ужаснулся — еще недавно стрелки ползли по циферблату с издевательской улиточной неспешностью, а теперь вдруг пустились галопом. Еще минута — и нужно будет выдвигаться в мороз для последнего, финального поворота.

— Ну что же, — пробормотал он, обращаясь по большей части к самому себе. — Пора, господа.

Сопровождать команду астрономов на мороз Генерал предусмотрительно отказался под предлогом своей научной безграмотности. Профессору же не хотелось оставлять его наедине со студентами, и потому он выгнал на помощь всех. Притихшие студенты в этот раз возражать не посмели. Разобравшись с антенной, Профессор еще долго ходил кругом по стадиону, собираясь с мыслями, — пока окончательно продрогшие студенты не взмолились наконец о пощаде.

— Не замерзли? — участливо поинтересовался Генерал, который успел к тому времени уже перекочевать поближе к теплому свечению ламп.

Помолчав немного, он снова повторил:

— Ох, надеюсь, не зря все мы это затеяли!

— Да, — глухо ответил Профессор, не сводя глаз с дрожащего пера самописца, — и я надеюсь.

Спустя несколько минут Профессор стоял с длинной бумажной лентой в мокрых от пота руках; вокруг него плотным кольцом сгрудились беспокойно гудящие студенты. Кажется, они что-то у него спрашивали, водили пальцами по ленте и жестикулировали. Потом подошел Генерал и вроде бы тоже начал задавать вопросы — но ничего этого Профессор не слышал.

Он просто стоял и смотрел на зазубренную линию, кривым росчерком разрезавшую длинную бумажную ленту. Он совсем не мог придумать, что же ему теперь нужно говорить. Тщательно проработанный план рухнул окончательно и бесповоротно — и виноват в этом был отнюдь не пресловутый чрезмерно болтливый студент.

— Господин Профессор... — донесся вдруг до его сознания растерянный юношеский голос. — Так это что же получается? Если сигнал фиксируется лишь со стороны Солнца, а на темной стороне полностью сходит на нет — как же это понимать?

— Обыкновенно, — послышался в ответ чей-то нервный смешок. — Это нужно понимать, что ничего там нет. И очень просто!

На плечо Профессора опустилась тяжелая холодная ладонь в кожаной перчатке.

— Правильно ли я понял, господин Профессор, что антенна не зафиксировала никаких посторонних сигналов внепланетного происхождения?

Профессор глупо уставился на Генерала.

— Получается...

В другое время он бы обязательно поразился тому, насколько точный и грамотный вывод удалось сделать военному человеку, не имеющему к точным наукам никакого отношения. А тот между тем продолжал, пристально вглядываясь прямо в глаза Профессора:

— Так и что теперь? Это же хорошо, верно?

Странное дело. Теперь — когда вся его модель, выстраданная годами, сотканная из ничего, из одного лишь бесконечного пустого холода и надежд, рухнула — Профессор с удивлением отмечал, что не чувствует ни малейшего разочарования. Скорее даже наоборот — с плеч словно бы сбросили тяжелые пудовые мешки, и можно было наконец распрямить спину. И как следует выспаться.

— Да, — задумчиво подтвердил Профессор, поднимаясь на ноги, — это хорошо.

И, не сказав более ни единого слова, бросился прочь из палатки.

Вернувшись домой, Профессор улегся на кровать и принялся лежать. То и дело он засыпал, но, проснувшись, продолжал лежать в том же положении — то есть на левом боку. Поначалу перед ним открывался вид лишь на резной платяной шкаф, и Профессор не находил в нем ничего интересного. Потом в какой-то момент он все же повернулся на другую сторону и принялся рассматривать литографии и корешки книг. Их, корешков, было много — но и они ничуть не заинтересовали Профессора.

Иногда в голове появлялись мысли. Они быстро мелькали, не успев толком сформироваться, и тут же уносились обратно в темноту. Лишь один раз, после особенно долгого сна, Профессор вдруг отчетливо понял, что вечно так продолжаться не может. Рано или поздно его хватятся, и через какое-то время за ним придут. И обязательно уведут с собой. Обвинят как минимум в растрате казенных средств — а то и чего похуже выдумают. Впрочем, мысль эта, сложная и обременительная, быстро растаяла, и в голове вновь воцарился покой.

Но на самом деле мысль никуда не делась, а лишь спряталась поглубже в закрома разума. Потому что, когда за спиной в третий раз перевернувшегося на другой бок Профессора вдруг скрипнула дверь, его ровное дыхание тут же замерло; тело застыло в судороге, а в животе неприятно закрутило. Наконец он собрался с духом и резко сел на кровати, схватившись руками за холодные свинцовые поручни.

Но это была всего лишь его дочь. Она стояла, прислонившись своим веткообразным телом к дверной раме, и молча смотрела на него. Постояв таким образом минуту, девочка скрылась в коридорном сумраке, бесшумно прикрыв за собой дверь.

И тогда Профессору стало стыдно. Он и сам не знал отчего — но только в голову вновь тонкой струйкой потекли мысли. Они собирались из пустоты по крупицам, липли друг к дружке, влекомые какой-то неведомой силой — и тем самым все более и более усложнялись. И когда в дверь наконец постучали — громко и отрывисто — мысли успели усложниться до того, что превратились в слабый, едва тлеющий уголек надежды.

— Войдите!

Вошедший в комнату человек слегка поклонился и, не раздеваясь, медленно опустился на хозяйский стул у письменного стола. Лицо гостя было красным от морозного ветра, и, как показалось Профессору, совершенно неподвижным. Словно ледяная маска.

— Ах вот вы где, Профессор, — тихо сказал Генерал, равнодушно рассматривая груду одеял, комом сваленных у изголовья кровати. — А я уж думал, куда вы запропастились. Уж и искать приготовился. Думал даже, не случилось ли чего...

— Господин советник, — перебил его Профессор хриплым от долгого молчания голосом. — Я все объясню... и представлю подробный отчет...

Из-под прорезей застывшей маски морозным блеском сверкнули серые глаза.

— Да неужели? Что же, будем очень благодарны... Может, вы и решение проблемы уже отыскали?

Профессор шумно выдохнул.

— Да, господин советник. Нашел.

Маска слегка дрогнула — кажется, за счет слегка приподнявшихся бровей. Спустя несколько секунд лицо Генерала приняло штатное выражение, и он легко поднялся на ноги. Неожиданно бодрым голосом он воскликнул:

— Ну вот и ладненько!

И вышел из комнаты.

Профессор закрыл дверь на замок и с большим трудом доковылял обратно до кровати. Какое-то время корешки книг и литографии медленно вращались у него перед глазами, но затем постепенно поблекли, потемнели — и наконец-то их не стало.