Глава четвертая

в которой пытаются приручить туман

На тонкой гербовой бумаге не было места привычным завитушкам, росчеркам и кренделькам — сразу под кольцом закованной в стальную чешую змеи начинались ряды букв, выведенных казенным канцелярским почерком. Профессор дернул себя за бородку и решительно поднялся. Сгреб со стола мелкую сургучную крошку, прихватил конверт и решительно направился к печи. Уже даже и заслонку топки отворил, и кочергой в углях поковырял, но вдруг замер в нерешительности. Медленно обернулся — и точно.

У дверей кабинета стояла его дочь. Как и всегда, она появилась словно бы из ниоткуда — бесшумная и едва заметная на фоне гипсовой стены. Бледная, почти прозрачная, как призрак. В свои шестнадцать она выглядела дай Бог на восемь — и то лишь благодаря бездонным, совсем не детским серым глазам.

Профессор вздохнул. Говорят, теперь таких детей все больше и больше — добрая половина из рожденных за последнее десятилетие. Энтропиопатический синдром. Systemica entropiopathia. Чума нового времени. Профессор часто бывал на медицинских лекциях и изучал доклады лучших светил врачебного дела, — но единственным, в чем они соглашались друг с другом, оставалось название. Некоторые утверждали, что истоки болезни лежат в комплексном нарушении гомеостаза, другие искали причину в генетике; третьи налегали исключительно на психику... А бедняжки тем временем час от часу чахли, истончались, таяли, как снежинки на руках.

Глаза Профессора увлажнились. Он слишком хорошо знал, что сейчас будет.

— Папа, сделай, пожалуйста, что-нибудь. Я же тебя столько раз просила... — Она обхватила руками свои костлявые плечики. — И ее просила! Почему она не дает мне свободы? Зачем она так со мной?

Это она про гувернантку. Наверняка дура опять предложила ей что-нибудь — пообедать, поиграть на пианино, почитать... Все это девочку не интересовало. Ее не интересовали сверстницы, она никогда не говорила о мальчиках... Ей хотелось лишь одного — свободы. Об этом она твердила не уставая, год за годом — всегда одно и то же.

— Дорогая моя, — Профессор осторожно, не подходя близко, опустился возле нее на корточки. — Ну что ты такое говоришь... никто ничего от тебя не требует, ты же знаешь. Ты можешь делать все, что захочешь!

Это была правда. Еще пять лет назад он забрал ее из гимназии, а гувернантке — прекрасной, но очень уж простодушной девушке — было строго-настрого наказано хоть в чем-либо давить на ребенка. Но ничего не помогало. Вот и сейчас по лицу девочки медленно поползли огромные тяжелые слезинки.

— Да почему же ты не понимаешь, — в ее голосе проступило отчаяние. — Ничего я не хочу!

Слезы уже стекали по подбородку, но лицо оставалось все таким же отстраненным. Тогда Профессор осторожно приблизился к ней и растерянно обнял.

В такие моменты он всегда и самого себя ощущал маленьким, потерявшимся ребенком — а вовсе никаким не Профессором, и тем более — не отцом. Он ничем не мог помочь бедняжке, и потому обычно просто-напросто убегал. Вот и сейчас его мысли отчаянно заметались, подгоняемые страхом — бежать, бежать... Но куда? И тут же вспомнилось письмо, которое он до сих пор сжимал в руке. Там, в двух скудных абзацах на скомканной тонкой бумаге, скрывалось его спасение — предложение от Военного министерства возглавить комиссию по решению проблем полевой радиотелефонии. Черт бы побрал их вместе с их войной; ему не было до нее никакого дела, но... но ведь тогда он сможет дни и даже целые недели проводить в Академии, с головой погрузившись в вопрос, забыв обо всем на свете...

Оставшись наконец наедине, Профессор старательно разгладил бумагу и убрал ее в стол. Все это нужно будет обдумать, но не сейчас. Потом. А сейчас нужно как следует выспаться — хорошо бы час, а еще лучше — полтора. Впереди ждало дело — большое дело, ответственное.

— Что-то вас нынче совсем уж мало, — смущенно пробормотал Профессор, усаживаясь за преподавательский стол.

Студентов собралось и впрямь мало до неприличия, хоть они и постарались рассеяться по скамьям максимально равномерно и равноудаленно друг от друга. Дубина-швейцар снова забыл вовремя растопить печь, и оттого все сидели нахохлившись, плотно кутаясь в свои шинели. Все — кроме одного юноши в толстых роговых очках, что в большом волнении переминался с ноги на ногу около доски, увешанной плотными листами тканой бумаги. Несмотря на его субтильное телосложение, на мундир с явно чужого плеча и не самую молодецкую выправку, чувствовалось в нем нечто торжественное. И дело было не в начищенных до блеска пуговицах и даже не в парадной шпаге на боку, нет; секрет скрывался именно в его волнении — неподдельном беспокойстве, нетерпеливом любопытстве, распиравшем его изнутри.

Профессор улыбнулся — вспомнил, как когда-то и сам стоял таким же вот дикарем — и украдкой подмигнул юноше. Не тушуйся, мол, перемелется — мука будет. Он действительно ничуть не переживал за Студента — уж кто-то, а этот не подкачает. Молодой человек единственный из всего выпуска подавал надежды — причем не столько своими врожденными данными, сколько этим самым своим любопытством. Да чего уж греха таить — на самом деле Профессор загодя подготовил ходатайство о производстве Студента в классный чин, снабдив его самыми лестными аттестациями.

Брезгливо осмотрев сонную аудиторию, Профессор, поежившись, скинул свое пальто — и студенты встрепенулись, завидев блеск орденов и золотого шитья парадного мундира. Задвигались, зашуршали, выпрямляя спины и приводя себя в надлежащий вид. То-то же. Он постучал по столу вечным пером, призывая к тишине, и провозгласил:

— Ну-с, приступим! Удивите нас, юноша.

Два раза просить не пришлось — юноша действительно тут же и удивил. Коротко поклонившись Профессору, он молча поднял с пола какой-то ящик, укрытый брезентом, и с трудом водрузил его на стол.

— Вот! Это, так сказать, предмет проекта, — горделиво объяснил он, отдуваясь, — он же предмет подтверждения или, возможно, разоблачения!

Профессор нахмурился. Фокусы он что ли собрался тут показывать? А Студент тем временем продолжал, ничуть не заботясь о стройности доклада и подобающем случаю тоне:

— Видите ли, меня всегда чрезвычайно интересовала космогоническая теория господина Профессора. Ведь вы только подумайте! — он возбужденно замахал руками, словно хотел этим разбудить клевавшую носом публику. — Если все это правда, то еще...

Тут он запнулся, но Профессор и так прекрасно понял, что тот хотел сказать.

— Поэтому я задался целью проверить ее, — Студент стукнул кулаком по столу, — доподлинно!

По аудитории пробежал легкий гул голосов, а Профессор улыбнулся. Что же это он такое удумал, чего они с Учителем за пару десятков лет не сообразили? Эх, молодость...

— Как следует из теории господина Профессора, пространство космоса насыщено не только крупными телами, такими как планеты, звезды и кометы, но и незримыми лучами, что пронизывают эфир на миллионы и миллионы верст... Они достигают и нашей планеты, и благодаря своей огромной скорости с легкостью достигают поверхности, преодолевая толщу туч...

Студент заговорил быстрее, боясь упустить мысль:

— Да! И вот я подумал — если бы мы могли как-то доказать существование этих лучей... Ведь если их так много и они буквально повсюду, вокруг нас... — тут он все-таки осекся и выпалил, — в общем, я соорудил прибор, с помощью которого можно их увидеть.

Он сбросил брезент с ящика и принялся возиться со стенками ящика, что никак не хотели разъединяться. Откуда-то с задних рядов донеслось приглушенное хихиканье; кто-то спросил, все ли захватили с собой микроскопы. Профессор же нахмурился и смущенно откашлялся:

— Кхгм... Это, конечно, очень интересно и даже в некотором роде лестно, но помилуйте, молодой человек... В каком же это смысле «увидеть»? Ведь не хотите же вы сказать, что...

Студент невежливо оборвал его на полуслове:

— В прямом, господин Профессор. Я хочу сказать, можно увидеть своими глазами. Просто нужно смотреть на туман.

Он отошел в сторону и торжественно указал рукой на свое изобретение:

— Поэтому я и назвал это «машиной тумана».

К небрежно сколоченной деревянной раме крепился стеклянный цилиндр аптекарского сосуда, дно которого закрывала резиновая мембрана; откуда-то снизу торчал рычаг. Все это дело было нещадно обмазано и перепачкано чем-то черным и липким.

— Принцип работы довольно простой: на стенки колбы наносится слой жидкости... а еще вот на эту тряпочку. Потом мы ждем, пока образуется пар. А потом вот за этот рычаг — и резко дергаем! За счет увеличения объема и закономерного уменьшения температуры происходит явление конденсации, и, собственно, образуется туман...

В зале зашушукались; кто-то насмешливо выкрикнул:

— И что с того?

Студент явно смешался:

— Ну... тогда-то оно и появилось... я имею в виду... давайте я лучше просто покажу! Господин Профессор, не могли бы вы мне помочь? Дело в том, что для эксперимента мне понадобится электрический фонарь, а также немного... чистого спирта.

Тут уже студенты не удержались — грянул дружный хохот. Озорник, до того шутивший про микроскоп, воскликнул:

— Да уж это без этого никак!

Профессор — чье лицо по мере демонстрации «машины» принимало все более и более озабоченный вид — встал, откашлялся и взял растерявшегося окончательно юношу под локоть.

— Кхгм! Разумеется... Пройдемте со мной, я распоряжусь...

А когда они вышли за дверь, остановился и тихо спросил, пристально уставившись Студенту в глаза:

— Молодой человек, я, признаться, несколько сконфужен. Я все еще не до конца представляю, как это должно работать, но, кажется, начинаю подозревать... Это как-то связано с ионизацией? Господи, да неужели вы сами до всего этого додумались?

Юноша придвинулся к нему поближе и заговорщически прошептал:

— Да оно случайно вышло. Я ведь действительно просто машину тумана строил! А оно — во как! Давайте вы сами глянете, а после мне объясните, а?

— Ладно, — Профессор успокаивающе похлопал его по плечу, — разберемся, что вы за чудеса пооткрывали на наши головы! Спирт запросите в лаборатории... А фонарь — это к швейцару спуститесь... Да, и распорядитесь, чтобы самовар обеспечил!

Сначала Профессор просто сидел, задумчиво уставившись в зеленое полотно столешницы. Ионизированный след энергетической частицы. Потом подошел к горе-«машине» и долго и пристально разглядывал ее неубедительную конструкцию. А ионы как точка конденсации. Может такое быть?

Конечно, глупо было бы рассчитывать на хоть какой-либо результат — тем более что Студент и сам явно не понимал, что он вообще делал и зачем. Но мало ли было случайных открытий в истории познания? Да если так рассудить, то вся их наука зиждилась на бессменном принципе «пальца в небе». Профессор принялся нетерпеливо мерить кафедру шагами. Куда он подевался, чтоб его черти взяли! Холодно же.

Словно бы подслушав, двери аудитории тут же распахнулись, и на пороге появился швейцар. В руках его дымился и утробно ревел свою песню огромный медный самовар. Квелый дед с заспанными красными глазами водрузил его на преподавательский стол и собрался уже по-тихому улизнуть, но был вовремя пойман за рукав Профессором.

— Эээ, послушай, любезный! Ты с фонарем господину Студенту подсобил?

— Так точно, ваше превосходительство... Выдал в лучшем виде!

Сказав это, швейцар почему-то испуганно вжал голову в плечи. Профессор нахмурился:

— Ну и где же он?

— Как есть, у господина студента...

— Да не фонарь, а сам Студент, дурья твоя голова!

Дед выпучил глаза, приставил ко рту ладонь рупором и зашептал таким страшным голосом, что услышала вся аудитория:

— Не моя вина... Честное благородное, не моя! Я, как приказано, провел к кладовой, а как обратно повернули, так его и того! Ваше превосходительство, сам еле утек!

Профессор почувствовал, как медленно оседает на стул.

— Что значит того? Ты что такое говоришь, болван?

— Призвали его, ваше высокопревосходительство! Так вот сразу и увели... Прямо как есть, с фонарем то бишь! А я, честное благородное, едва-едва ноги унес, вот вам...

С этими словами он медленно попятился прочь, но Профессор и не смог бы его более удержать. Зеленое полотно стола медленно закачалось, а вечное перо теперь почему-то занимало почти все поле его зрения. Издалека слышались голоса и какие-то невнятные шорохи, одну фразу даже удалось разобрать — это один из студентов спросил, можно ли им теперь расходиться по домам.

Неожиданно Профессору пришло в голову, что все это на самом деле ему снится — и действительно, эта теория объясняла происходящее как нельзя лучше. И нелепую, собранную на коленке «машину», и конденсацию на ионах, и беспрецедентное исчезновение Студента прямо с территории Академии. И самое главное — ведь все это уже было.

Профессор поднял голову и окончательно в этом убедился, обнаружив прямо перед собой давешнего знакомого генерала в серой шинели — посланца из Военного министерства. Ничуть не удивившись его чудесному явлению, Профессор равнодушно кивнул ему. Он был уверен, что тот, как и полагается персонажу сна, обязательно выкинет какой-нибудь кунштюк — или, по крайней мере, ляпнет нечто совершенно невообразимое. Однако Генерал лишь вежливо коснулся рукой фуражки и сказал:

— Здравия желаю, ваше превосходительство. Вы уж простите за мое непрошеное присутствие... Я тут, в уголочке, сидел, ожидал-с... Так что теперь, как вы освободились, хотелось бы спросить относительно известного вам вопроса.

Профессор поморгал и огляделся; увидел все еще дымящийся, но уже несколько притихший самовар, пустые скамьи и доску, завешенную чертежами «машины тумана». Сама машина стояла тут же, все такая же нелепая и даже комичная в своей топорности. Именно ее наличие окончательно убедило Профессора, что все это происходит с ним на самом деле.

— Шиш вам с маслом, а не радио, — неожиданно прошипел он, глядя Генералу прямо в глаза, — понятно?

Лицо военного не дрогнуло ни единым мускулом; прозрачные водянистые глаза наблюдали за Профессором все с той же легкой насмешкой.

— Ну, так дело не пойдет, — спокойно рассудил он и придвинул себе стул, — говорите, что вам нужно?

Профессор изо всех сил сжал челюсти, чтобы сдержаться, и медленно перевел дух.

— Вы еще спрашиваете? Верните моего Студента, — тут он неожиданно изо всех сил хряпнул ладонью по столу. — Сию же секунду!

Лицо Генерала оставалось все таким же каменным, но насмешливые искорки в глазах потухли, уступив место прозрачной пустоте.

— Шутить изволите? — Профессору показалось, что от его тона в аудитории стало еще холоднее. — Понимаете, о чем говорите?

Какое-то время они молча буравили друг друга глазами. Наконец Профессор сдался и отвел взгляд — и тут же послышался слегка смягчившийся голос Генерала:

— Но мы можем постараться... Если, скажем, этот молодой человек необходим вам для работы...

— Да-да, — вскинулся Профессор, не отрывая взгляда от зеленого полотна стола, — он действительно мне необходим, это ценнейший специалист, уверяю вас...

— Ну вот на том и порешим, — промурлыкал военный, поднимаясь из-за стола, — приятно иметь дело с людьми интеллигентными!

У самого порога он обернулся и деловито бросил:

— И не мешкайте, ваше превосходительство, приступайте к работе немедля. Космос-то ваш никуда не денется, верно?

Хлопнула дверь, и в аудитории повисла тишина, нарушаемая лишь редкими потрескиваниями печи да недовольным бурчанием самовара. Профессор положил голову на скрещенные руки и закрыл глаза.

А когда снова их открыл, то не услышал уже совсем ничего. Потрогав рукой начищенный медный бок, он убедился, что самовар окончательно и бесповоротно остыл. Тогда Профессор поднялся, накинул пальто и вышел из аудитории, громко хлопнув дверью.

Впрочем, спустя несколько минут он вернулся. В одной руке он держал запечатанную сургучом колбу, а в другой электрический фонарь — квадратный, деревянный, с блестящей хромированной ручкой. Какое-то время у него ушло на то, чтобы приладить его под нужным к машине тумана углом; еще несколько минут он сосредоточенно протирал стенки сосуда спиртом и герметизировал конструкцию.

Его рука то и дело застывала на месте; несколько раз он будто бы раздумывал осуществлять свою затею и даже накидывал пальто, пятясь в сторону двери, но всякий раз возвращался, нервно швырял пальто на пол и продолжал работу. И вот наконец все было готово — оставалось лишь резко и сильно дернуть за рычаг.

Профессор крепко зажмурился и схватился за упругую гуттаперчевую рукоять.