20. Влюбленность и восхищение

Утро выдалось ясным, но по-весеннему бодрящим. Брайан, верный своему слову, вышел в огород еще до того, как солнце окончательно разогнало туман, зацепившийся за низины. Земля под фасоль была тяжелой, влажной и пахла густой, пробуждающейся силой. Работа лопатой помогала Брайану унять ту едва заметную дрожь в руках, которая всегда появлялась у него перед поездкой в город — перед очередной встречей с Оливером и его миром фальшивого лоска.

Авелин работала неподалеку. Она собирала раннюю мяту для чая, и её движения были спокойными, почти медитативными. Брайан разогнулся, отирая пот со лба тыльной стороной ладони, и замер. Он поймал себя на мысли, что уже пару недель точно не чувствовал от Авелин того острого, тревожного запаха гортензий. Раньше этот аромат был для неё броней, напоминанием о боли. Теперь же, когда она проходила мимо, от неё пахло свежестью размятых листьев мяты и прогретой землей. Она больше не пряталась за цветами мертвых.

— Пойдемте? — тихо спросила она, заметив его взгляд. — Пока роса не сошла.

Они вместе пошли к могиле Лавены. Подойдя к камню, Авелин привычным жестом потянулась к вазе. Там лежал вчерашний цветок синей гортензии — потемневший и скукожившийся от ночного холода. Она аккуратно вытащила его и на мгновение замерла, глядя на пустую вазу. А затем, словно решившись на что-то важное, положила на холодный камень сочный, ярко-зеленый лист мяты.

— Пусть сегодня будет так, — прошептала она. — Этот запах... он бы понравился маме.

Они сели на скамью. Брайан опустился рядом, и они синхронно прислонились спинами к холодному, пористому камню надгробия, глядя на то, как солнце золотит верхушки сосен.

— Знаете, Брайан, — произнесла Авелин, нарушая тишину. — Раньше этот камень казался мне единственным надежным местом в мире. Чем-то, что не изменится и не исчезнет, как бы сильно ни дул ветер.

— Надежность камня обманчива, Авелин, — негромко отозвался Брайан. — Он просто неподвижен. А жизнь — это всегда движение.

— Наверное, — она чуть повернула голову к нему. — Но что тогда надежность для вас?

Брайан задумался, глядя на свои руки, испачканные в земле.

— Раньше я думал, что надежность — это план. Четкий график, запас денег, знание того, что произойдет через час. Но сейчас я понимаю, что любой план может рассыпаться от одного чужого каприза. Теперь... теперь мне кажется, что надежность — это не отсутствие страха. Это люди, которые не уходят, даже когда становится по-настоящему страшно. Те, кто остается рядом, когда у тебя в руках не скальпель, а просто пустота.

Авелин долго молчала. Она смотрела на свои пальцы, пахнущие мятой, а затем медленно перевела взгляд на Брайана. В её глазах не было готовности к великим признаниям, но была глубокая, осознанная благодарность.

— Значит, я всё это время ошибалась, — тихо сказала она. — Я искала надежность в этом камне, в тишине... Но на самом деле я увидела её только тогда, когда в Доме появились вы.

Брайан осторожно приблизил свою ладонь к её руке. Их мизинцы едва коснулись друг друга. Авелин не вздрогнула.

— Спасибо вам, Брайан, — продолжала она, и её голос чуть дрогнул. — За то, что вы показываете мне это каждый день. За то, что вы остаетесь, даже зная, сколько здесь теней. Глядя на вас, мне... мне тоже хочется верить, что я смогу не уйти, когда станет страшно.

Брайан ничего не ответил — слова были бы слишком грубыми для этого момента. Он лишь чуть сильнее прижал свой мизинец к её коже, чувствуя её холод и её тепло одновременно.

* * *

Днем реальность сменилась на глянцевый блеск «Золотого Льва». В зале ресторана пахло дорогим табаком и свежесваренным кофе, но для Брайана этот воздух казался спертым. Оливер, напротив, чувствовал себя в своей стихии. Он сиял, то и дело поправляя манжеты дорогого пиджака, и с гордостью истинного полководца раскладывал на скатерти приглашения с тяжелым золотым тиснением и карту Собора Святого Люциана.

— Ты гений логистики, старина! — хохотнул Оливер, едва не опрокинув бокал с водой, когда хлопал Брайана по плечу. — Министр подтвердил присутствие, представляешь? Весь город, вся верхушка будет смотреть на нас. Это должно быть безупречно. Я уже распорядился насчет цветовой гаммы: только слоновая кость, золото и глубокий винный. Никакой дешевой пастели.

Брайан заставил себя улыбнуться, хотя рука машинально потянулась к карману за сигаретами. Он вовремя одернул себя — курить здесь, рядом с Трисс, которая и без того выглядела так, будто сейчас упадет в обморок, было бы верхом жестокости.

Трисс сидела рядом с Оливером, бледная, как восковая кукла в витрине дорогого магазина. Она почти не притронулась к своему десерту. В какой-то момент Оливер отвлекся на молоденькую официантку, которая с чрезмерным усердием расставляла дополнительные приборы, и принялся диктовать ей правки к винной карте.

— И скажите сомелье, что если он снова предложит мне урожай прошлого года, я заставлю его выпить всю партию самому, — высокомерно бросил он.

В этот короткий миг Трисс начала действовать. Коротким, почти неуловимым движением она скользнула рукой под стол. Брайан почувствовал, как в его ладонь лег колючий уголок сложенной бумаги. Он мгновенно спрятал записку в кулак, едва заметно кивнув девушке. Его взгляд на секунду встретился с её — в нем была такая нечеловеческая мольба, что у доктора на мгновение перехватило дыхание.

«Я под пристальным наблюдением. Помоги мне сбежать. У меня есть тетушка в соседнем городе, она готова меня приютить, но Оливер и родители контролируют каждый мой шаг», — прочитал он позже, когда на мгновение отлучился, скрыв листок в складках ладони.

Вернувшись за стол, Брайан принял максимально деловой вид.

— Цветовая гамма — это хорошо, Оливер. Глубокий винный будет отлично контрастировать с белым камнем собора. Но давай вернемся к практике. Нам нужно продумать декорации в банкетном зале. Будут ли там цветочные арки? И что насчет платья? Оно ведь будет пышным? Чтобы я понимал ширину проходов и то, как Трисс будет разворачиваться у алтаря... Ей должно быть комфортно. У вас уже есть портные на примете? Может, стоит привлечь кого-то, кто сможет дежурить в соборе в день церемонии?

Оливер самодовольно усмехнулся, явно польщенный такой дотошностью друга.

— Обижаешь, Брайан. Лучшие модистки столицы уже закончили работу над основным нарядом. Гляди, какая красота, — он выудил из папки эскиз, выполненный акварелью.

Брайан впился глазами в рисунок. Сложный корсет, обилие кружев ручной работы, тяжелый, характерный шлейф с вышивкой по краю. Это было именно то, что ему нужно. Каждая деталь этого платья должна была быть продублирована в мастерской Дома.

— Позволишь? — Брайан протянул руку к наброску, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно замерить примерный радиус этого шлейфа. Если мы поставим вазоны с лилиями слишком близко к дорожке, хористы просто запутаются в ткани или наступят на невесту. Ты же знаешь, я люблю, чтобы всё было выверено до дюйма.

— Бери, бери, — Оливер великодушно махнул рукой, снова возвращаясь к обсуждению высоты канделябров. — Ради совершенства мне ничего не жалко. Мы ведь создаем легенду, Брайан.

* * *

Вечером в мастерской Дома атмосфера была накалена до предела. Воздух, пропитанный запахом стружки и машинного масла, казался густым от важности момента. Брайан с особой осторожностью разложил эскиз на верстаке, придавив края тяжелыми гаечными ключами. Сия и Бабушка Рико склонились над рисунком, как генералы над планом решающего наступления.

— Нам нужно такое же платье, — прямо сказал Брайан, постукивая пальцем по акварельному наброску. — Один в один. Каждая складка, каждый узел кружева должен совпадать. У нас нет права на ошибку — если в решающий момент что-то пойдет не так, мы все окажемся под ударом. У нас есть кто-то, кто потянет такой уровень сложности?

Сия, внимательно изучив переплетения на корсете, внезапно звонко расхохоталась, откидывая голову назад.

— Ну, доктор, вы даете! — выдавила она сквозь смех. — Уровень тут запредельный, конечно. Авелин бы справилась играючи, она в шитье бог, у неё пальцы как у скрипача. Но... — Сия лукаво прищурилась, и в её глазах заплясали чертики. — Просить свою потенциальную женщину шить свадебное платье для своей бывшей невесты? Брайан, вы либо очень смелый человек, либо совсем не понимаете женскую натуру. Это же... ну, как бы помягче сказать... высший пилотаж бестактности.

Брайан замер. Он почувствовал, как предательская краска медленно, но неумолимо заливает шею и скулы. В ушах зашумело. В погоне за безупречной стратегией и деталями его холодный рациональный ум врача совершил катастрофическую ошибку. Он так увлекся ролью координатора, что совершенно выкинул из уравнения чувства.

— Я... — он запнулся, глядя на эскиз уже с нескрываемым ужасом. — Я не это имел в виду. Я просто думал о результате...

Рико хмыкнула, внимательно наблюдая за его замешательством из-под густых бровей.

— Оставь его, Сия, — проскрипела Бабушка, не скрывая ехидной усмешки. — Доктор у нас привык лечить органы, а не души. Ему подавай точность. Хотя, Брайан, я-то видела, какими глазами ты сегодня утром на неё у грядок смотрел. Неужто думал, что она с радостью согласится ковыряться иголкой в наряде для твоей «бывшей»? Ты её еще за фатой попроси сбегать для полноты картины.

Брайан хотел что-то возразить, но лишь беспомощно открыл рот. Стыд жег его изнутри. Он представил Авелин с иголкой в руках, склонившуюся над этим белоснежным шелковым напоминанием о его прошлом, и ему захотелось провалиться сквозь пол мастерской.

— Ладно, не пылай, а то верстак загорится, — Рико похлопала его по руке своей сухой, как пергамент, ладонью, и в её глазах блеснула смешинка. — Брайан, не переживай. Наша девочка достаточно умная, чтобы понимать: это платье нужно для дела. Но Сия права, не стоит лишний раз напоминать ей о твоих бывших невестах таким «деликатным» способом. Радуйся, что ты это при самой Авелин не ляпнул, а то пришлось бы тебе завтра огород в одиночку окучивать, причем под очень холодным взглядом.

Она снова посмотрела на рисунок, оценивая объем работы, и деловито поправила очки.

— Мы достанем ткань через мои старые каналы. Шить будем мы с Дорис. У неё руки золотые, а я еще насквозь любого пройдоху вижу, так что иголку в игольное ушко вставлю без проблем. Сию к тонкому шелку не подпустим, она нам всё кружево своими шуточками прожжет.

Рико еще раз подмигнула пунцовому доктору и начала сворачивать эскиз.

— К сроку платье будет готово, доктор. А ты в следующий раз постарайся включить сердце раньше, чем логику. Оно иногда куда лучше подсказывает, где можно срезать путь, а где — наступить на мину.

Брайан судорожно сглотнул, чувствуя, как напряжение в мастерской наконец сменяется деловитой суетой, но жгучее чувство собственной оплошности всё еще кололо его, как забытая в одежде иголка.

* * *

Второе занятие в медкабинете прошло почти буднично. Фрида поймала себя на том, что больше не изучает взглядом стены в поисках скрытых угроз — теперь это было просто рабочее пространство, наполненное спокойным голосом Брайана. Ее дыхание стало ровнее, а страх отступил, сменившись сосредоточенностью.

Однако, когда она после урока заглянула в комнату к мальчикам, всё её новообретенное спокойствие мгновенно испарилось. Воздух в комнате был буквально «наэлектризован».

Итан сидел на краю кровати, низко склонившись над книгой. Его пальцы так сильно сжимали корешок, что костяшки побелели. Альфред же застыл у окна, демонстративно повернувшись ко всем спиной. Он изучал двор с таким усердием, будто там решалась судьба мира, но его плечи были подняты к самым ушам.

Фрида перевела взгляд с одного на другого. Ей не нужны были слова или блокнот, чтобы почувствовать эту дистанцию. Она подошла к брату и сделала несколько быстрых, резких жестов:

«Альфред. Ты опять горбишься. Спина?»

Альфред вздрогнул, словно его коснулись раскаленным железом, и мученически вздохнул. Его лицо было бледным и осунувшимся — Фрида, спавшая в соседней кровати, прекрасно знала, что брат сегодня полночи ворочался и тяжело вздыхал в темноте. Спина действительно ныла, но куда сильнее его изводила необходимость находиться в одном пространстве с Итаном. Комната всё еще казалась ему наполненной тем самым резким запахом мази, от которого у него до сих пор кружилась голова.

— Схожу к Брайану, — бросил он, не глядя ни на сестру, ни тем более на Итана. — Пусть посмотрит.

Он почти выбежал из комнаты, стараясь не задеть Итана даже краем одежды.

Как только дверь захлопнулась, Итан отложил книгу. Его глаза были полны искренней растерянности. Он взял со стола блокнот Фриды, лихорадочно ища в нем поддержку.

— Фрида, что с ним? — шепотом спросил он. — Я не понимаю. Он то нормальный... Смеется, что-то рассказывает, вон, даже к могиле матери меня отвел. А вчера я просто мазь ему втирал, как Брайан учил. Хотел, чтобы ему стало легче. А он взорвался. Сегодня вообще на меня не смотрит, будто я враг какой-то. Я что-то сделал не так? Я сделал ему больно?

Фрида внимательно посмотрела на Итана. Перед ней сидел мальчик — чистый, искренний и совершенно не подозревающий, какую разрушительную бурю он вызывает в её брате одним своим присутствием. Итан искал причину в своей «неуклюжести», не осознавая, что причина — в том смятении, которое Альфред впервые в жизни не мог контролировать.

Фрида представила вчерашнюю сцену и не выдержала. Она беззвучно, но широко улыбнулась, и её плечи затряслись в беззвучном смехе. Она прикрыла рот ладонью, пытаясь сдержать это веселое торжество — она видела ситуацию насквозь, и это было одновременно иронично и очень правильно.

Итан замер в полном недоумении.

— Что смешного? — обиженно протянул он. — Это из-за мази? Она правда так плохо пахнет, что он меня теперь ненавидит?

Фрида лишь покачала головой, продолжая лукаво улыбаться. Она быстро нацарапала в блокноте: «Он просто идиот, Итан. Не бери в голову».

Она мягко похлопала Итана по плечу и вышла, оставив его наедине с книгой и растущим подозрением, что весь этот Дом окончательно сошел с ума.

* * *

Брайан поднял голову от журналов, когда дверь кабинета тяжело приоткрылась. Альфред вошел с таким видом, словно шел на эшафот, стараясь при этом сохранить остатки привычной хмурой гордости.

— Ложись, — Брайан жестом указал на кушетку, не дожидаясь лишних слов. — Я думал, Итан за тобой присмотрит. У него легкая рука, да и мазь я вам выдал. Что-то случилось?

— Нет, — отрезал Альфред, стягивая рубашку. Его движения были резкими, нервными. — Я сам пришел. Не хочу, чтобы Итан... в общем, не надо этого больше. Мажьте сами, доктор.

Альфред лег на живот, уткнувшись лицом в скрещенные руки. Брайан подошел ближе, заметил, как напряжена каждая мышца на его спине, и понимающе хмыкнул.

— Альфред, я врач. Если лечение вызывает дискомфорт, мне нужно знать детали. Итан переборщил с силой? Или мазь слишком жжет?

Альфред молчал несколько секунд, а потом выдавил из себя, едва слышно:

— Нет. Дело не в боли. Просто... понимаете... когда он касался спины... там, внизу... — парень замялся, его уши вспыхнули алым. — Мое тело... оно повело себя по-идиотски. В общем, я чуть со стыда не сгорел. Это было... неправильно. Слишком...

Альфред не договорил, но Брайан всё понял по его сбивчивому дыханию и тому, как он пытался буквально вжаться в кушетку. Доктор подавил невольную улыбку — не от насмешки, а от узнавания этой первой, пугающей подростковой неловкости. Он взял баночку, разогрел мазь в ладонях и начал методично, глубоко растирать поясницу Альфреда. Он работал уверенно и профессионально, как и полагается медику.

— Послушай меня, Альфред, — спокойно начал Брайан, пока его руки разминали узлы напряжения. — Тебе шестнадцать лет. В этом возрасте нервная система — это оголенный провод. Когда кто-то, кто тебе небезразличен, касается твоей кожи, когда в комнате тихо и пахнет этой мазью... тело реагирует быстрее, чем мозг успевает сообразить. Возбуждение в такой ситуации — это не грех и не поломка. Это признак того, что ты живой и здоровый парень. Это нормально. И, если уж на то пошло, это даже хорошо. Это значит, что твоя броня наконец-то дает трещину.

Через пару минут, когда Альфред немного расслабился под его руками, Брайан тихо спросил:

— Ну и как? Сейчас нет «такой» реакции?

Альфред отрицательно мотнул головой, всё еще не поднимая лица.

— Нет. Сейчас просто мазь. Просто спина.

Брайан закончил работу, накинул полотенце на плечи парня и дружески хлопнул его по плечу, давая знак подниматься.

— Поздравляю, Альфред. Можешь выдохнуть. Ты просто влюбился.

Альфред резко сел, едва не уронив полотенце. Его глаза расширились от ужаса и отрицания.

— Что за глупости, Брайан?! Какая влюбленность? Неправда! — выпалил он, а потом осекся и добавил тише: — И вообще... с вами такого не было! Помните, когда я к вам в гостевой дом приходил? У меня ведь тоже были к вам чувства, я тогда места себе не находил. Но я же не прыгал от ваших рук, как ошпаренный, когда вы меня осматривали!

Брайан сел на край стола, глядя на него с доброй, наставнической иронией.

— Именно поэтому я и ставлю тебе такой диагноз. Альфред, есть огромная разница между восхищением и влюбленностью.

Он сделал небольшую паузу, давая Альфреду вслушаться.

— Когда ты смотрел на меня, ты видел в моем лице всё то, чего тебе не хватало в поселении. Ты видел образование, спокойствие, другой мир. Я был для тебя не просто человеком, а маяком, вдохновением. Твои чувства ко мне — это восхищение. Оно дает мотивацию расти, оно заставляет тебя интересоваться медициной и жестами, но оно идет от головы. Оно чистое и безопасное.

Брайан подался чуть вперед, его голос стал серьезнее.

— А то, что происходит у тебя с Итаном — это совсем другое. Это живое. Это химия. Это когда тебе хочется не просто «быть как он», а быть с ним. Это романтический интерес. Это когда одно случайное прикосновение к пояснице бьет током во все органы чувств сразу. Влюбленность — это хаос, она будит в тебе то, что ты так долго прятал под своей хмуростью. И твое тело сейчас просто честнее твоего языка.

Альфред сидел поникший, и в этом кабинете, залитом вечерним светом, он казался совсем маленьким. Вся его напускная грубость рассыпалась.

— И что мне теперь делать? — глухо спросил Альфред, не поднимая головы. — Он же... он же Принц. Он такой тонкий, будто из прозрачного фарфора. Он сломается, Брайан. Сломается, если узнает, что я... что я так о нем думаю. Ему и так досталось, а тут я со своим этим...

Альфред сжал пальцами край кушетки так сильно, что костяшки побелели. В его голосе сквозило не просто смущение, а настоящий, ледяной страх.

— Я боюсь, что если он хоть на секунду почувствует это, то оттолкнет меня. А я не смогу... я не хочу снова обжечься, понимаете? — он наконец поднял взгляд на доктора, и в нем отразилась вся та беззащитность, которую он так старательно прятал за хмурыми бровями. — У нас сейчас всё так... правильно. Мы дружим. Он доверяет мне. А если я всё испорчу своей этой «химией»? Если он посмотрит на меня с отвращением? Я лучше буду молчать до конца жизни, чем потеряю его совсем.

Брайан вздохнул. Он подошел ближе и положил тяжелую, теплую ладонь на плечо парня, слегка сжав его, возвращая Альфреда в реальность.

— Ничего не делай, — мягко, но твердо произнес Брайан. — Просто будь рядом. Не пытайся задавить в себе это чувство или вырвать его с корнем — от этого только спина будет болеть еще сильнее, Альфред. Позволь себе просто чувствовать. Это не значит, что ты должен завтра же бежать к нему с признаниями и рушить вашу дружбу.

Брайан чуть наклонился, заглядывая Альфреду в глаза.

— Поверь мне, наш Принц куда сильнее, чем ты думаешь. Он пережил ад, Альфред. И если кто-то и способен понять ценность искреннего чувства, то это он. В любви еще никто не ломался безвозвратно, от нее только становятся крепче. Дружба — это отличный фундамент. Не бойся его, бойся своей попытки стать каменным изваянием.

Альфред долго смотрел на Брайана — на своего учителя, который когда-то стал для него маяком в темноте, а теперь помогал не утонуть в собственном шторме. Страх в его глазах не исчез совсем, но он перестал быть парализующим. На смену ему пришло тихое, болезненное, но всё же облегчение.

— Значит... просто быть рядом? — переспросил он, словно закрепляя это как новый рецепт.

— Именно. Просто будь его Альфредом. Этого более чем достаточно.

Продолжение следует...