10. Стежки и уравнения

Утро в комнате Брайана было непривычно холодным и пустым. Итан проснулся от того, что в камине догорели последние угли, а за окном послышался приглушенный стук копыт — экипаж доброго доктора уехал на рассвете, оставив мальчика наедине с огромным, скрипучим Домом.

Итан долго лежал, глядя в потолок, и боялся пошевелиться. В доме Калеба и Дорис тишина всегда означала скорое ее нарушение, тишина была промежуточным этапом между синяками и следами от веревки на руках. Но здесь тишина была другой — она была наполнена запахом свежего хлеба и далеким, едва слышным смехом на кухне.

В дверь тихо, но уверенно постучали.

— Эй, соня, ты там не замерз? — раздался за дверью бодрый голос Альфреда. — Брайан уехал покорять столицу, так что сегодня за главного — я. Ну, по крайней мере, так мне Бабушка сказала.

Итан осторожно приоткрыл дверь. Альфред стоял в коридоре, подбрасывая в руке яблоко. Он выглядел таким огромным и надежным, что Итан невольно сделал шаг назад, но Альфред лишь подмигнул ему.

— Идем на кухню. Если не съешь оладьи Терена, пока они горячие, он решит, что ты его презираешь. А обиженный Терен — это страшное зрелище, поверь мне.

Спуск на первый этаж стал для Итана настоящим испытанием. Он шел за Альфредом, стараясь казаться невидимым, но Дом, казалось, принял его присутствие как нечто само собой разумеющееся. Сия, проходя мимо с охапкой дров, коротко кивнула ему; кто-то из детей пробежал мимо, не обратив на него внимания. Здесь его не разглядывали как медицинский случай. Его просто не замечали, и это было лучшим подарком.

Когда они вошли в столовую, Итан инстинктивно втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас все замолчат и уставятся на него. Но столовая жила своей жизнью: звенели ложки, кто-то спорил о том, чья очередь кормить кроликов, а из кухни доносился ритмичный стук ножа.

— Садись здесь, — Альфред отодвинул тяжелый стул рядом с собой. — Это «стратегическое» место. Поближе к раздаче и подальше от сквозняка.

Терен появился из кухни с огромным подносом. Увидев Итана, он не стал задавать вопросов. Он просто поставил перед ним тарелку, на которой высилась горка золотистых оладий, блестящих от масла, и положил рядом крупное красное яблоко.

— Ешь, — коротко бросил Терен. Его голос был грубым, но в том, как он аккуратно пододвинул к мальчику и кружку с теплым молоком, в котором плавала палочка корицы, было больше доброты, чем во всех словах Калеба. — Кости светятся, смотреть больно. Обидишь повара — заставлю самого тесто месить.

Альфред хохотнул, вонзая вилку в свой завтрак.

— Не слушай его, он только ворчит. На самом деле он добавил туда лишнюю порцию меда специально для тебя.

К столу подскочил Томми, его лицо было измазано в сахаре.

— Итан! Ты правда будешь с нами на уроках? Авелин сказала, что ты сегодня придешь. Здорово! Если не поймешь, как считать яблоки в задачах, я тебе свои дам, настоящие. У меня в кармане есть два, — он похлопал по раздувшемуся карману штанов.

Фрида, сидевшая напротив, ничего не сказала. Она лишь легонько коснулась ладони Итана своей рукой и тут же убрала её, взглядом указывая на оладьи: «Ешь, пока не остыло». В её молчании не было угрозы — только тихая, спокойная поддержка, которая не требовала от него ответа.

Итан взял первый кусочек. Оладьи таяли во рту, сладкие и теплые. Это не была казенная серая каша, которую нужно было проглатывать, чтобы не умереть. Это была еда, сделанная для него. Он почувствовал, как внутри, где-то за ребрами, начинает оттаивать ледяной ком, который он носил в себе годами.

После завтрака, когда Альфред отвлекся на разговор с кем-то из детей, к Итану подошла Авелин. Она выглядела удивительно спокойной в своем простом платье, расшитом по вороту мелкими цветами.

— Итан, — мягко позвала она. Мальчик вздрогнул, но встретил её взгляд. — Я еще вчера заметила, что на твоей рубашке оторвана пуговица. Дай-ка её мне, я приведу всё в порядок. Ученики должны выглядеть опрятно.

Она протянула руку, и Итан, помедлив, расстегнул верхнюю пуговицу и стянул рубашку, оставшись в нижней майке. Авелин бережно приняла ткань, проведя пальцами по рваному краю.

— Не волнуйся, я подберу точно такую же, — улыбнулась она. — А пока возьми мою кофту. Она тебе будет великовата, но зато теплая. Заходи в класс, скоро начнется занятие. Сегодня мы пробуем решить несложные задачки.

Итан кивнул, провожая взглядом Авелин, которая уходила в сторону своей комнаты, сжимая в руках его поношенную рубашку. В этом жесте было столько простого, будничного милосердия, что у него на мгновение защипало в глазах.

Когда Авелин ушла с его рубашкой, накинув ему на плечи свою вязаную кофту, Альфред на мгновение замер, разглядывая Итана. Кофта была темно-синей, мягкой и пахла гортензиями. На Итане она висела мешком, а рукава пришлось закатать в три раза.

«А ему идет этот цвет», — подумал Альфред, пряча улыбку. — «Надо будет после уроков затащить его к себе и выдать пару моих старых рубах».

— Ну что, «профессор», — Альфред подтолкнул к Итану яблоко. — Доедай и идем в класс. Если решишь уравнение быстрее Томми, он отдаст тебе свои запасы из карманов. Хотя, предупреждаю, там могут быть не только яблоки, но и дохлые жуки.

— Я не боюсь жуков, — негромко произнес Итан, посмотрев на Альфреда. В его взгляде на секунду мелькнуло что-то похожее на задор. — У отца в подвале были пауки побольше.

Альфред на секунду осекся, пораженный тем, как буднично мальчик говорит о таких вещах, но тут же широко улыбнулся и хлопнул ладонью по столу.

— Ну, тогда Томми тебе не страшен! Идем, пока он не съел весь мелок в классе.

Итан впервые за утро тихонько фыркнул — это еще не был смех, но это уже была искра жизни. Он откусил яблоко, и оно оказалось таким сочным, что сок брызнул на пальцы. В этот момент, глядя на шумных детей и спокойную Фриду, он подумал, что, возможно, тишина в этом Доме никогда не закончится ударом.

* * *

После завтрака и первого в его жизни урока, который больше походил на дружескую беседу, Итан почувствовал, что ему нужно спрятаться. Слишком много лиц, звуков и новых запахов. Он побрел по коридору, инстинктивно выбирая самые тихие уголки, пока не наткнулся на тяжелую дубовую дверь, которая была слегка приоткрыта.

За дверью оказалась библиотека. Высокие стеллажи уходили под самый потолок, а воздух здесь был неподвижным и густым от запаха старой бумаги, кожи и воска. Итан затаил дыхание. Книги молчали, и это молчание было самым дружелюбным из всего, что он встречал за последнее время, если не считать его шумных новых друзей.

Он прошел вглубь, завороженно глядя на бесконечные ряды корешков. В его прошлой жизни книга была редкостью, за которую могли наказать, если она отвлекала от работы. А здесь их были тысячи. Итан шел вдоль полок, ведя кончиками пальцев по переплетам: шероховатый холст, гладкая прохладная кожа, золотые тисненые буквы, которые покалывали подушечки пальцев. В косых лучах солнца, пробивавшихся сквозь высокие окна, танцевали золотистые пылинки. Мальчику казалось, что он попал в древний храм, где каждое слово имело вес и цвет.

Он остановился у полки с потертыми томами и осторожно вытянул один. На обложке была изображена маска. Итан замер, рассматривая её, и совершенно забыл, где находится. В этом мире не было Калеба, не было боли — были только истории.

— Выбираешь оружие? — раздался сухой, скрипучий голос из глубины комнаты.

Итан подпрыгнул на месте, едва не выронив книгу. В большом кресле у окна, почти скрытая высокой спинкой и тенями от стеллажей, сидела Бабушка Рико. На её коленях лежал раскрытый альбом, а в руках она держала очки в тонкой оправе.

Рико наблюдала за ним уже несколько минут, пока он бродил между полок. Ей нравилось видеть это затаенное восхищение в его глазах — то, как он касался книг, будто святынь. Она видела многих детей, но в этом мальчике была особая, жадная потребность в красоте, которую так долго пытались в нем выжечь. Рико едва заметно улыбнулась уголками губ, радуясь, что Дом снова нашел того, кому он был нужен больше всего.

— Извините, я... я уже ухожу, — прошептал Итан, пряча книгу за спину и пятясь к выходу.

— Останься, — Рико жестом указала на табурет рядом. — Здесь хватит места для двоих любителей тишины. И не смотри на меня так, будто я собираюсь тебя отругать. Это скучно.

Она протянула руку к полке и вытащила небольшой томик в потертом переплете.

— Возьми. Это пьесы и легенды. Говорят, что если читать их вслух, даже когда тебя никто не слышит, голос становится крепче. Ты ведь любишь истории?

Итан осторожно взял книгу. Она была теплой, словно её только что грели у огня.

— Мой голос... — он замялся, глядя на переплет. — Он всё равно тихий.

Рико внимательно посмотрела на него поверх очков. Её взгляд не был жалеющим. В нем была какая-то стальная уверенность, которая заставила Итана невольно выпрямить спину.

— Тихий голос слышат те, кто умеет слушать. А те, кто кричат, часто не говорят ничего важного, — Рико поправила очки и снова взглянула на книгу в его руках. — Ты ведь не просто так выбрал полку с пьесами?

Итан замялся, его пальцы нервно погладили корешок.

— Мне нравится... — он запнулся, подбирая слово. — Мне нравится представлять, как люди говорят эти слова со сцены. Там всё кажется понятным. Каждая фраза на своем месте.

— Ты когда-нибудь был в театре? — Рико отложила альбом. В её голосе не было насмешки, только сухой интерес.

— Нет, никогда, — Итан покачал головой. — Отец говорил, что это блажь. Глупости для тех, кому нечем занять руки. Он говорил, что настоящий мужчина должен работать в поле или в лавке, или стать военным, а не кривляться перед толпой.

— Твой отец видел мир через узкую щель в заборе, — отрезала Рико, и в её голосе звякнула сталь. — Иногда «кривляние», как он это называл, — единственный способ сказать правду, которую по-другому никто не вынесет. Ты хотел бы увидеть спектакль? Или, может, самому... примерить чужую жизнь?

Итан поднял на неё взгляд. Впервые в его глазах промелькнул не страх, а затаенная, почти болезненная мечта.

— Я иногда пробовал... — прошептал он. — Когда оставался один дома. Я представлял, что я не Итан. Что я рыцарь или... или просто странник, который идет по большой дороге. Тогда становилось не так холодно. Но я никогда не видел, как это делают по-настоящему. Наверное, у меня выходит неправильно.

— В искусстве нет «правильно», есть только «честно», — Рико кивнула на книгу. — Там, на сорок второй странице, есть монолог юноши, который заблудился в лесу. Попробуй прочитать его. Голос — это тоже мышца, Итан. Если его не тренировать, он атрофируется.

Она вернулась к своему альбому, давая понять, что разговор окончен. Итан присел на пол, прислонился спиной к прохладному дереву стеллажа и открыл нужную страницу. Буквы сначала прыгали перед глазами, но потом сложились в слова.

— «Дом — это место, где тебя любят и ждут...» — едва слышно прочитал он, и эти слова отозвались в нем странным теплом.

Итан беззвучно пошевелил губами, повторяя фразу. Под присмотром Рико он чувствовал себя в безопасности — здесь его никто не торопил и, самое главное, здесь его мечты не называли блажью. А Рико, склонившись над альбомом, слушала его тихое бормотание и чувствовала, как в старой библиотеке становится на одну живую искру больше.

* * *

Через час тишину библиотеки нарушил тяжелый, спешный шаг — Альфред вошел, запыхавшись, будто оббежал весь Дом и половину поселения в поисках Итана.

— Вот ты где! А я уж думал, тебя книжные полки проглотили и переварили, — он широко улыбнулся и энергично махнул рукой, приглашая за собой. — Идем, Авелин просила тебя не терять, а то она уже начала волноваться. И вообще, раз уж ты теперь один из нас, не дело тебе в этих обносках ходить. У нас в Доме встречают по одежке, а провожают... ну, тоже по одежке, если она чистая. Идем ко мне, подберем тебе что-нибудь «боевое».

В комнате Альфреда пахло сушеным деревом, воском и свежестью открытого окна. Хозяин комнаты не стал церемониться: он вывалил на кровать целую гору одежды и начал критически её осматривать, подкидывая вещи в воздух.

— Так, это тебе будет как парус на мачте... это тоже великовато... О! Вот эти штаны и рубашка из плотного хлопка. Я из них вырос еще в прошлом году, так что тебе должны быть в самый раз. Ну, почти.

Итан зашел за ширму и переоделся. Мягкая, теплая ткань рубашки Альфреда, сохранившая легкий аромат травяного мыла, уютно окутала его плечи. Одежда действительно была великовата: плечевые швы съехали вниз, а рукава пришлось закатать в несколько слоев, но это давало странное, почти забытое чувство защищенности. Как будто он спрятался в надежный, непробиваемый кокон.

Когда Итан вышел, Альфред замолчал. Он окинул мальчика взглядом с ног до головы, и его обычная бесшабашная уверенность на секунду сменилась странной застенчивостью. В синей рубашке Альфреда Итан перестал казаться прозрачным призраком; темный цвет подчеркнул его зеленые глаза и сделал лицо живым.

— Ну вот, — Альфред кашлянул, потирая затылок. — Теперь ты похож на человека, а не на испуганного воробья. Тебе... э-э... очень идет этот цвет. Правда. Выглядишь как загадочный поэт. Или как принц в изгнании.

В этот момент в дверь, не стучась, вошла Фрида. Она несла стопку тетрадей и грифельные доски. Увидев Итана в вещах брата, она замерла, переводя взгляд с одного на другого. Её глаза лукаво сверкнули. Она быстро вскинула руки, пальцы замелькали в воздухе, выписывая серию быстрых жестов.

Альфред мгновенно покраснел до самых корней волос, становясь цветом под стать спелому томату.

— Да ну тебя, Фрида! — заворчал он, отчаянно жестикулируя в ответ. — Ничего я не «заботливая наседка»! И я не «смотрю на него как на любимую игрушку»! Просто... парню нужно в чем-то ходить, ясно тебе? Вечно ты всё надумываешь!

Фрида лишь беззвучно рассмеялась, прикрыв рот ладонью, и показала еще один жест: соединила большие и указательные пальцы в кольца, будто глядя в бинокль, и кивнула на Альфреда. Тот возмущенно замахал руками:

— Я не любуюсь! Я оцениваю качество швов!

Итан, наблюдая за этой беззвучной, но невероятно экспрессивной перепалкой, не выдержал. Уголки его губ дрогнули, и он тихо, коротко рассмеялся. Это был звук, похожий на шелест листвы, но Альфред тут же затих. Он посмотрел на Итана и про себя отметил, что у того удивительно милая, искренняя улыбка, которая полностью преображает его печальное лицо.

Фрида одобрительно кивнула и уселась прямо на ковер, похлопав рукой по ворсу, приглашая мальчиков присоединиться. Альфред, всё еще ворча под нос, сел рядом и открыл тетрадь.

— Ладно, арифметика сама себя не решит. Авелин сказала, что ты сообразительный, так что давай нагонять. Слушай задачу: «У лесоруба было двенадцать бревен. Три он отдал соседу, четыре потерял по дороге, а потом нашел еще два. Сколько бревен...» — Альфред нахмурился, шевеля губами. — «...сколько бревен у него осталось?» Так, Итан, пиши: двенадцать минус три... это будет... восемь?

Фрида тут же чувствительно ткнула брата в бок и указала на грифельную доску, где крупно написала «9», а затем нарисовала смеющуюся рожицу.

— Да знаю я, знаю! — Альфред притворно вздохнул, подмигивая Итану. — Это я тебя проверял. Специально ошибся, чтобы ты меня поправил. Ну, так сколько будет, если прибавить те два, что он нашел?

Они сидели на полу, склонившись над досками. Альфред объяснял громко, с примерами на яблоках и щепках, Фрида периодически «ловила» его на нелепых ошибках, над которыми они смеялись уже втроем. Альфред видел, что Итан справляется лучше него, и нарочно путался в простых цифрах, чтобы мальчик чувствовал себя увереннее.

Итан впервые за долгое время чувствовал, что он — часть чего-то теплого и общего. Что задачи могут быть игрой, а люди — добрыми просто так, потому что им нравится сидеть рядом с тобой на полу.

* * *

Дом погрузился в ту особенную ночную тишину, когда кажется, что даже стены дышат в унисон со спящими. Авелин на цыпочках вышла из комнаты Итана. Она только что вернула ему рубашку — чистую, с крепко пришитой пуговицей. Мальчик спал, и его ровное, спокойное дыхание было для неё лучшим доказательством того, что день прошел не зря.

Она прикрыла дверь и со свечой в руке направилась к лестнице, но у самого поворота едва не столкнулась с Брайаном.

Он возник из темноты внезапно, и Авелин невольно вздрогнула. В неверном свете пламени она увидела его — и её сердце испуганно пропустило удар. Брайан выглядел так, будто вернулся не из города, а с поля боя. Его плечи тяжело осели, взгляд был затуманенным и непривычно темным, а пальто, казалось, весило целую тонну.

Авелин едва заметно повела носом. От него пахло чужим миром: едким табачным дымом, дорогим спиртным и какой-то душной, ресторанной гарью. Этот запах был ей неприятен, он казался ядовитым клеймом на человеке, которого она привыкла видеть среди чистоты медицинского кабинета. Но когда она подняла свечу выше и встретилась с ним взглядом, брезгливость мгновенно сменилась острой, почти физической болью.

— Доброй ночи, доктор, — тихо произнесла она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Она видела, как он замер, глядя на неё, словно не верил, что действительно вернулся домой. В его глазах застыла такая бесконечная, давящая усталость, что Авелин захотелось немедленно закрыть его от всего мира. Она не отвела взгляд и не осудила его за запах табака. Сейчас не было места для упреков — только тихое, понимающее сочувствие.

— Авелин... — Брайан запнулся, и его голос прозвучал в пустом коридоре непривычно глухо. Он замер у лестницы, и Авелин почувствовала, как между ними натянулась невидимая струна. — Можно мне... могу я вас обнять? Совсем ненадолго.

Авелин замерла. Свеча в её руке дрогнула, отбрасывая на стены длинные, резкие тени. Её обдало жаром смущения — такая просьба была настолько откровенной и выбивающейся из их привычного, осторожного общения, что она на мгновение лишилась дара речи. Ей хотелось отступить назад, соблюсти приличие, но когда она снова посмотрела в его глаза и увидела в них эту немую мольбу о спасении, все правила показались ей пустыми и ничтожными.

— Конечно, Брайан, — медленно и серьезно ответила она.

Он сделал осторожный шаг вперед и обнял её. Авелин почувствовала, как он старается не прижиматься слишком плотно, боясь испачкать её своим запахом, но всё же его голова тяжело опустилась на её плечо. Она оказалась для него хрупкой опорой, но в этот момент Авелин ощутила в себе странную, почти материнскую силу.

Они стояли в абсолютной тишине спящего Дома. Авелин закрыла глаза. Она чувствовала через ткань платья жар его тела и слышала, как его дыхание — сначала прерывистое и тяжелое — постепенно выравнивается. Она знала, что сейчас её шаль, пахнущая гортензиями и лавандой, заменяет ему воздух, вытесняя из легких ядовитый дым Оливера. И ей было не жаль этой чистоты.

— Как вы себя чувствуете, Брайан? — шепотом спросила она. Ей было важно услышать его голос, убедиться, что он возвращается к ней из того оцепенения.

— Теперь — лучше, — выдохнул он прямо ей в плечо, и Авелин ощутила, как по её телу прошла волна облегчения. — Намного лучше.

Когда он наконец отстранился, Авелин заставила себя мягко улыбнуться, хотя её собственные руки до сих пор немного дрожали. Она зашла в свою комнату и прислонилась к двери, глядя на тающее пламя свечи. Тепло пальто Брайана все еще ощущалось на плечах.