7. Оригами и чувства

Первая ночь в Семейном Доме тянулась бесконечно. Брайан лежал на спине, глядя в темный потолок, и чувствовал, как внутри нарастает зуд. Ломка без сигарет была навязчивой: рот пересох, пальцы машинально перебирали край одеяла, а в груди поселилось странное беспокойство. Чтобы не сорваться и не перерыть вещи в поисках забытой заначки, он встал и подошел к окну.

Снаружи все замерло. Сад, залитый холодным лунным светом, казался картинкой, проявленной в серебре. Брайан уже хотел отойти, когда заметил движение.

Авелин шла по тропинке, кутаясь в длинную темную шаль, и несла перед собой цветок гортензии — яркое пятно на фоне серого снега. Брайан замер. Он наблюдал, как она подошла к могиле, бережно положила цветок на плиту и села на скамью. Но села странно — спиной к надгробию. Она замерла, прижавшись затылком к холодному камню, и её губы едва заметно двигались. В этой ночной тишине она выглядела невероятно хрупкой и одновременно непоколебимой.

Брайан выждал, пока она поднимется и скроется за домом. Сон окончательно испарился. Ему вдруг стало жизненно необходимо выйти туда, почувствовать этот морозный воздух.

Он спустился вниз, стараясь не скрипеть ступенями, и вышел в сад. У могилы пахло морозом и увядающей зеленью. Брайан остановился у скамьи, рассматривая простую каменную плиту.

— Вблизи она выглядит не так страшно, правда? — голос Авелин раздался из тени дерева так неожиданно, что Брайан едва не вздрогнул.

Она не ушла. Стояла совсем рядом, прислонившись к стволу ели, и смотрела на него спокойным, чуть усталым взглядом.

— Я не хотел мешать, — Брайан сунул руки глубоко в карманы куртки. — Просто... бессонница. Организм требует привычного яда, а голова требует ответов. Почему вы сидели спиной?

Авелин сделала шаг к нему, и хруст снега под её ногами прозвучал оглушительно в этой тишине.

— Это мамина привычка. Когда я была маленькой и боялась признаться в какой-нибудь шалости, она садилась ко мне спиной. Говорила: «Я держу твою спину. Не бойся моего взгляда, просто говори». Так я чувствовала её опору, и слова находились сами собой. Теперь я прихожу сюда, прислоняюсь к камню и рассказываю ей, как прошел день. Так мне кажется, что она всё еще меня слышит.

Она посмотрела на замерзшую гортензию.

— Эту лавочку сделала Сия. Она не умеет говорить о чувствах, ей проще что-то построить или починить. Для неё это — лучший способ сказать «я помню».

— А Терен? И близнецы? — тихо спросил Брайан.

— Терен не может, — Авелин покачала горько головой. — Для него это горе до сих пор как открытая рана. Он предпочитает нести его в себе, молча, стиснув зубы. Ему слишком больно смотреть на этот камень. А близнецы... они были крохами. Они не помнят ее как человека. Поэтому хожу только я.

Брайан молчал. Тишина между ними больше не была неловкой.

— Теперь и я знаю это место, — негромко произнес он, глядя на неё.

Авелин посмотрела на него в упор, и на мгновение Брайану показалось, что она хочет что-то добавить, но она лишь плотнее запахнула шаль.

— Идите в дом, доктор. Ломка пройдет, а завтра нам нужно много сил. Будем учить детей делать птиц из бумаги к празднику. Это дело требует терпения.

* * *

Утро в школе началось с суеты. В классе было шумно: десять детей разного возраста теснились за общими столами. Брайан чувствовал себя непривычно в этой атмосфере детского гомона, но Авелин, казалось, была в своей стихии. Она стояла у доски, на которой мелом были нарисованы летящие птицы.

— Итак, — Авелин подняла руку, призывая к тишине. — Праздник Весны — это не просто день в календаре. Это время, когда мы просим землю проснуться, а свои сердца — открыться чему-то новому. Раньше люди верили, что весну на крыльях приносят птицы, поэтому сегодня мы сделаем своих собственных вестников.

Она разложила на столах листы тонкой бумаги и заготовки для фонариков.

— На стенках фонарика можно нарисовать то, о чем вы мечтаете. Когда свеча внутри нагреет воздух, фонарик улетит в небо, унося ваше желание к звездам. Вы можете запустить его в одиночку, а можете — вместе с лучшим другом, объединив свои мечты.

— А если я хочу, чтобы у меня просто не болел зуб, это можно написать? — подал голос маленький Томми с передней парты.

Брайан усмехнулся, подходя ближе.

— Это лучше обсудить со мной в кабинете, Томми, но для подстраховки — пиши. Лишним не будет. Только пиши разборчиво, чтобы звезды не перепутали.

По классу начали «путешествовать» единственные на всех большие портняжные ножницы. Дети передавали их из рук в руки с почти священным трепетом. Брайан, заметив, что работа закипела, вышел в центр комнаты.

— Прежде чем вы начнете клеить, — его голос прозвучал серьезно, и дети притихли. — Слушайте внимательно. Огонь — это не игрушка, даже если он несет ваше желание в небо. Мы будем запускать их вместе, на заднем дворе. Держите фонарик за бамбуковый каркас, не давайте бумаге провиснуть над свечой. Если увидите, что край начал чернеть — немедленно опускайте его в снег. Договорились? Праздник должен быть красивым, а не обжигающим.

Авелин благодарно кивнула ему. Брайан заметил, как маленькая девочка лет семи, Люси, никак не может совладать с листом бумаги. Её пальцы запутались в сгибах, и она уже готова была расплакаться. Доктор присел рядом на корточки, его крупные руки накрыли её крошечные ладони.

— Смотри, Люси, здесь нужно не давить, а просто пригладить краем ногтя. Вот так. Видишь? Теперь у твоей птички есть крыло.

— Она полетит, доктор Брайан? — прошептала девочка, завороженно глядя на него.

— Обязательно. Главное — верить, что она сильная.

Авелин наблюдала за этой сценой от доски, и в её взгляде Брайан поймал не просто одобрение, а какое-то новое, глубокое тепло. Ей было непривычно видеть этого закрытого человека таким терпеливым с детьми.

— Авелин, — Брайан выпрямился и подошел к ней, когда дети увлеклись рисованием. Он понизил голос. — Я тут подумал... Вы сказали, что фонарик можно запустить вдвоем. Может... мы сделаем один на двоих? У меня не очень хорошо с рисованием, но я обещаю следить за тем, чтобы он не загорелся раньше времени.

Авелин на мгновение отвела взгляд, и на её щеках проступил едва заметный румянец.

— Я неплохо рисую гортензии, — ответила она так же тихо. — Думаю, мы договоримся, доктор.

В этот момент Альфред, сидевший на задней парте, поднял голову. Он видел их — стоящих рядом, склонивших головы друг к другу. Фрида, сидевшая бок о бок с братом, быстро нащупала его руку под столом и крепко сжала её. Альфред вздрогнул, посмотрел на сестру и... просто выдохнул. Он не отвернулся, не разозлился. Больше не было того колючего напряжения, которое он демонстрировал в гостевом доме. Он просто вернулся к своему журавлику, стараясь сделать его хвост идеально ровным.

— Авелин, ножницы застряли! — крикнул кто-то с конца класса.

— Иду! — Авелин улыбнулась Брайану напоследок и поспешила на помощь.

Брайан остался стоять у окна, глядя на этот маленький мир, сделанный из бумаги и детских надежд, и впервые за несколько дней поймал себя на мысли, что ему совсем не хочется курить. Ему хотелось просто быть здесь.

* * *

После душного класса лесной воздух казался особенно колючим и свежим. Снег в лесу лежал нетронутым, глубоким, и дети с криками прокладывали в нем извилистые тропы. Сия шла впереди всех — в своей рабочей тяжелой куртке, с топориком за поясом, она двигалась уверенно и молча, безошибочно выбирая самые пушистые еловые лапы. Брайан замыкал шествие, стараясь не отставать от Авелин, которая то и дело останавливалась, чтобы помочь кому-то из младших отряхнуть варежки.

Альфред шел чуть в стороне от общей толпы, по-прежнему сохраняя дистанцию, но уже без прежней враждебности. Он нес пустую корзину для веток, глядя под ноги.

Брайан ускорил шаг и поравнялся с ним. Некоторое время они шли молча, слушая только хруст наста и отдаленные крики детей.

— Слушай, Альфред, — заговорил Брайан, когда они отошли подальше от остальных. — Я тогда в твоей комнате заметил птиц. Деревянных. Это ведь ты их вырезал?

Альфред вздрогнул от неожиданности, его пальцы крепче сжали ручку корзины. Он коротко кивнул, не поднимая глаз.

— У них очень точные пропорции, — продолжал Брайан, стараясь говорить обыденно, без лишней похвалы, которую подростки чуют за версту. — Я раньше немного увлекался анатомией крыла в академии, и твои работы... в них есть жизнь. Можешь научить меня делать таких же? Не уверен, что справлюсь с деревом так же ловко, как ты, но я бы попробовал.

Альфред остановился и впервые за весь день посмотрел Брайану прямо в глаза. В его взгляде промелькнуло недоверие, сменившееся робким удивлением. Доктор, взрослый человек, просил его — Альфреда — чему-то его научить.

— Дерево капризное, — наконец буркнул он, но в голосе не было резкости. — Там нож нужно держать под углом, иначе скол пойдет. Если хотите... я могу показать основы.

Авелин, которая как раз подходила к ним с охапкой еловых веток, услышала последние слова и просияла.

— Это замечательная идея! — воскликнула она. — Альфред, если вы с Брайаном сделаете побольше таких заготовок, мы могли бы раздать их детям в классе. На празднике мы распишем их красками и повесим на ветки в кабинете. Это будет наше общее «дерево желаний».

Альфред неопределенно пожал плечами, но Брайан заметил, что мальчик немного расслабился.

— Посмотрим, сколько успеем, — ответил мальчик, снова опуская взгляд на заснеженную тропинку.

Он старался говорить всё тем же безучастным тоном, но в том, как он сунул свободную руку в карман и начал перебирать там щепки, Брайан заметил невольный азарт. Альфред больше не пытался уйти или отгородиться корзиной; он шел рядом, и в его молчании теперь вместо враждебности чувствовалось сосредоточенное раздумье — так мастер прикидывает в уме будущую работу.

В этот момент к ним подбежал Томми, раскрасневшийся от бега, с огромной шишкой в руке.

— Авелин! Авелин! — запыхавшись, закричал он. — А можно мы на праздник позовем того нового мальчика? Ну, который живет в доме на отшибе, у старой лесопилки?

Авелин нахлебнулась воздухом, переглянувшись с Сией, которая как раз подошла к ним, вытирая лезвие топорика о штанину.

— Нового мальчика? — переспросила Авелин, хмурясь. — О ком ты, Томми? В поселении давно никто не селился.

— Ну, тот, бледный такой! — Томми активно замахал руками. — Я видел его вчера у забора. Он просто стоял и смотрел, как мы в снежки играем. Я его крикнул, а он испугался и убежал. Позовем его, а? Ему, наверное, скучно одному.

Сия нахмурилась, в её взгляде появилось привычное подозрение.

— Лесопилка... — медленно произнесла она. — Там никто не жил года три. Дом совсем развалился.

Брайан почувствовал, как по спине пробежал холодок, и это был не мороз. В зимней тишине леса слова Томми прозвучали как предвестник чего-то чужого и холодного, что уже начало просачиваться в их закрытый мир.

— Мы узнаем, кто это, Томми, — мягко сказала Авелин, хотя её голос чуть дрогнул. — Если там действительно кто-то поселился, мы обязательно их пригласим.

* * *

Праздник начался с запаха жженого сахара и ванили. В столовой было жарко: Терен, раскрасневшийся от пара, ловко раскладывал по тарелкам густую рисовую кашу. Сверху он щедро поливал её золотистым сиропом и посыпал изюмом.

— Не толкайтесь, на всех хватит, — ворчал он, вручая каждому по прозрачному янтарному леденцу в форме звездочек.

Дети облепили деревянные столы, налегая на угощение и негромко переговариваясь под мерный стук ложек. В столовой было по-особенному уютно: от каши шел пар, леденцы липли к пальцам, а предвкушение чего-то важного заставляло даже самых шумных затихать. Закончив с едой, они один за другим, сытые и притихшие, перешли в украшенный класс, где среди хвойных лап и развешанных Авелин бумажных гирлянд, уже стояли баночки с краской и те самые деревянные птицы.

Брайан сидел в углу, наблюдая за процессом. Фрида с ювелирной точностью выводила крошечные белые крапинки на крыльях своего зяблика. Рядом с ней Альфред, нахмурившись, покрывал свою деревянную птицу глубоким синим цветом, работая размашисто, но аккуратно. Маленькая Люси, вся перепачканная желтой краской — от кончика носа до манжет платья, — пыталась нарисовать своей птичке «солнечный хвост», размазывая краску пальцами, потому что кисточка казалась ей слишком медленной.

— Смотрите, у меня весенний феникс! — звонко объявил Томми, демонстрируя птицу, которая от обилия краски стала ярко-изумрудной.

Он так увлекся, что, не глядя, потянулся к кружке, стоявшей на самом краю стола. С коротким всплеском кисть с размаху нырнула в горячую жидкость.

— Ой... — Томми замер, кисточка так и осталась торчать из чашки.

Брайан медленно перевел взгляд на свой чай. Темно-коричневая поверхность напитка прямо на глазах затягивалась ядовито-зелеными спиралями гуаши, превращаясь в нечто, напоминающее болотную жижу. В классе наступила мертвая тишина — дети испуганно смотрели на доктора, ожидая строгого выговора.

— Доктор Брайан, простите! Я честно думал, что это вода! — прошептал Томми, испуганно округлив глаза.

Брайан взял кружку за ручку, поднял её на уровень глаз и задумчиво приподнял бровь, разглядывая изумрудные разводы. Авелин замерла у доски, прикрыв рот ладонью, — она явно сдерживала смех, готовая в любой момент вмешаться.

— Хм, — наконец произнес Брайан. — Знаешь, Томми, я как раз думал, что моему чаю не хватает немного лесного колорита. Новый рецепт? Выглядит... целебно. Хотя пить я это, пожалуй, все-таки не стану.

По классу прокатился облегченный смешок. Томми выдохнул, и работа закипела с новой силой. Брайан встал, прошелся между рядами, изредка поправляя кому-то локоть или указывая на непрокрашенный бок птицы.

Когда последняя заготовка была отправлена сушиться на подоконник, Брайан подошел к своему столу и открыл сумку. Дети тут же обступили его плотным кольцом. Он не спеша выставил в ряд небольшие стеклянные флаконы, заткнутые пробками и перевязанные бечевкой. Внутри переливалась густая, темно-красная жидкость.

— Так, мелюзга, внимание, — он выпрямился, окинув класс строгим взглядом врача, но в глубине его глаз плясали искорки. — Это не та горькая микстура, которую вам давали раньше. Это весенний эликсир.

Он взял один флакон и поднес его к свету.

— В нем сила шиповника, лесной мед и капля удачи. Кто выпьет сегодня перед сном — того никакая простуда до самого лета не догонит. Но есть условие: пить нужно медленно, загадав то самое желание, которое вы написали на своих фонариках.

Дети зашептались, с благоговением принимая из рук Брайана теплые пузырьки. Для них это было маленькое чудо — доктор, который не пугает иглами, а раздает «силу солнца» в бутылочках.

Авелин подошла к нему, когда последний ребенок получил свой подарок и бережно спрятал его в карман.

— «Капля удачи»? — негромко поддела она его, тепло улыбаясь. — Не знала, что в медицинских университетах теперь преподают основы алхимии.

Брайан методично застегнул ремешки на своей сумке и коротко хмыкнул.

— В университетах учат, что уверенность пациента в исцелении — это половина успеха, — тихо ответил он. — Напуганный ребенок заболевает быстрее, чем тот, кто верит, что защищен «волшебством».

Авелин внимательно посмотрела на него. Её улыбка стала спокойнее.

— Рациональный подход, доктор, — произнесла она. — И, кажется, он работает.

К вечеру, когда небо стало густо-черным, все высыпали на задний двор. Морозный воздух после теплого класса колол легкие. Сия и Терен уже раздавали детям заготовки фонариков, помогая расправлять тонкую, шуршащую бумагу.

— Брайан, поможете мне здесь? — позвала Авелин.

Они оказались вдвоем над одним из фонариков. Брайан присел, удерживая бамбуковый каркас, пока Авелин пыталась зажечь горелку. Ветер задувал спички, и ей приходилось наклоняться совсем близко к его рукам. Брайан чувствовал тонкий запах её волос — хвоя и мыло — и видел, как дрожат её ресницы.

— Держите крепче, — прошептала она, наконец поймав пламя.

Фонарик начал медленно надуваться, наливаясь мягким оранжевым светом. В какой-то момент, когда они оба перехватили каркас, чтобы запустить его, пальцы Брайана накрыли её ладонь. Кожа к коже. Всего на секунду, но в этой тишине касание показалось оглушительным. Брайан почувствовал, как она вздрогнула.

Авелин тут же отдернула руку, поправляя выбившуюся прядь, и её лицо, освещенное снизу пламенем, густо покраснело. Она не подняла глаз, сосредоточенно глядя на бумажный купол.

— Отпускайте, — выдохнула она.

Полтора десятка огней взмыли вверх. Это было красиво — как будто звезды решили вернуться домой. Брайан стоял, засунув руки в карманы, и чувствовал, как в груди странно щемит.

Авелин, согревая дыханием пальцы, подошла к Томми. Мальчик стоял чуть в стороне, задумчиво глядя на пустую бамбуковую заготовку в своих руках.

— Томми, — позвала она. — А где тот мальчик с лесопилки? Ты же хотел привести его.

Томми опустил голову и начал ковырять носком сапога снег.

— Я ходил к нему. Он за забором стоял, — тихо буркнул он. — Я ему говорю: «Пойдем, там леденцы и праздник». А он посмотрел на дом и сказал, что не может.

— Почему? Побоялся? — Брайан подошел ближе, чувствуя, как праздничное настроение моментально испаряется.

— Нет. Сказал, что отец не разрешает, — Томми шмыгнул носом. — Сказал, что если он уйдет со двора без спроса, папа его сильно накажет. И вообще выходить за ворота ему нельзя. Никуда и никогда.

Мальчик замолчал, и эта простая фраза — «никуда и никогда» — прозвучала в тишине двора неестественно тяжело.

Над головами всё еще летели искры, кто-то из детей звонко рассмеялся, но для Брайана праздник закончился. Он посмотрел на Авелин. От недавнего румянца на её лице не осталось и следа. Они оба понимали: в поселении, где все были на виду, за высоким забором лесопилки происходило что-то очень неправильное.

Весенний вечер, пахнущий хвоей и сахаром, вдруг обдал их могильным холодом.