17. Тепло и лилии

В зале «Золотого Льва» стоял привычный гул: звон столового серебра перемешивался с приглушенным рокотом мужских голосов и запахом дорогого табака. Брайан чувствовал себя здесь чужаком, словно за несколько месяцев в Доме его кожа огрубела и перестала впитывать этот городской лоск.

Оливер выпустил изо рта густое кольцо дыма и прищурился, глядя куда-то поверх крыш города, видимых сквозь высокое окно ресторана. Вино сделало его благодушным, но в этой расслабленности всё равно сквозила его обычная, почти звериная самоуверенность.

— Свадьба — это такая морока, Брайан, ты не представляешь, — лениво протянул он, рассматривая на свет янтарную жидкость в бокале. — Трисс настаивает на торжестве в поместье её родителей. Столько деталей... Сейчас вот решаем вопрос с флористом. Я думаю заказать тысячи белых роз. Огромные охапки, чтобы всё буквально тонуло в них. Белое на белом — классика, символ чистоты... все эти столичные глупости. Розы — это ведь так по-женски, верно?

Брайан, который до этого момента успешно изображал каменное изваяние, почувствовал, как внутри что-то болезненно кольнуло. Перед глазами на мгновение всплыл образ Трисс. Он вспомнил, как однажды она оттолкнула вазу с белыми розами, назвав их «цветами для покойников или слишком гордых дам, которым нечего сказать миру». Она любила жизнь в её простом, диком проявлении.

— Желтые лилии, — произнес он прежде, чем успел включить своего внутреннего цензора.

Голос прозвучал слишком уверенно, слишком... знающе. В нем не было и тени сомнения.

— Она любит желтые лилии, — повторил Брайан, уже понимая, что совершает ошибку, но не в силах остановиться. — Мелкие, которые пахнут медом и весной.

Тишина между ними мгновенно стала острой, как лезвие скальпеля. Оливер медленно повернул голову. Хмельная дымка в его глазах рассеялась, уступив место холодному, пронзительному интересу хищника, который почуял чужой след на своей территории. Он перестал улыбаться.

— Желтые лилии? — переспросил Оливер, пробуя слова на вкус, словно проверяя их на подлинность. — Откуда такая уверенность, старина? Ты говоришь так, будто изучал её вкусы годами.

Брайан почувствовал, как по спине пробежал ледяной холодок. Он совершил классическую ошибку — выдал глубокое личное знание за случайную мысль. Секунды растянулись, превращаясь в вечность под этим немигающим взглядом. Брайан заставил свои руки оставаться спокойными. Он медленно поднес сигарету к губам, затянулся и выдохнул дым прямо в пространство между ними, создавая призрачную завесу.

— Просто предположение, Оливер, — спокойно ответил он, придавая лицу выражение ленивого, почти скучающего безразличия. — Мне... мне так кажется. Понимаешь, у неё такой типаж. Этой её бледности и изумрудному платью — а я помню, как она блистала в нем на последнем приеме — подошли бы именно желтые лилии. Это создало бы нужный контраст. Я видел её взгляд в саду поместья, она тогда задержалась именно у этих цветов. А белые розы на её фоне будут выглядеть... скучно. Слишком предсказуемо для твоего изысканного вкуса, не находишь?

Оливер еще несколько мгновений пристально всматривался в его лицо, словно пытаясь найти там трещину, едва заметный нервный тик, который выдал бы ложь. Но Брайан выдержал удар, глядя на него сквозь стекла очков с невозмутимостью профессионального врача.

Оливер снова усмехнулся, хотя в этой усмешке уже не было прежнего тепла. Она стала сухой, расчетливой.

— Контраст, значит... — Оливер снова отвернулся к окну. — Возможно, ты и прав. У тебя всегда был глаз на детали, которые я упускаю. Но лилии — это слишком просто. Я подумаю.

Брайан незаметно выдохнул, чувствуя, как под столом его пальцы непроизвольно сжались в кулак. Он только что прошел по самому краю пропасти. Оливер, возможно, и заглотнул наживку про «художественный вкус», но зерно подозрения было посеяно.

Вскоре Оливер, сославшись на важную встречу в магистратуре, поднялся.

— Рад был повидаться, Брайан. Не засиживайся в своей глуши, а то скоро начнешь цитировать не латынь, а рецепты навозных удобрений, — он коротко хохотнул, бросил на стол пару монет и, поправив безупречное пальто, вышел из «Золотого Льва», оставив после себя шлейф дорогого одеколона и тревоги.

Брайан остался один. Перед ним в пепельнице всё еще дымился окурок — немой свидетель его поражения. Он посмотрел на свои пальцы: они едва заметно дрожали, а во рту стоял горький, смолистый привкус, от которого внезапно затошнило.

«Черт бы тебя побрал, Оливер», — зло подумал он, отталкивая пепельницу.

Когда повозка выехала за пределы города, Брайан сидел на козлах, низко надвинув шляпу. Весенний ветер, влажный и холодный, хлестал по лицу, но не приносил очищения. Брайан чувствовал ярость на самого себя. Оливер снова это сделал — одним своим присутствием вытащил наружу того уязвимого, надломленного Брайана, которым он был когда-то. Того парня, которому в самый хреновый момент жизни Оливер с дружеской улыбкой протянул первую сигарету: «На, затянись, полегчает».

Не полегчало. Тогда это стало началом долгой привычки прятать стресс за табачным дымом. И сегодня, спустя столько времени борьбы, он снова сорвался, едва почувствовал на себе этот хищный взгляд.

— Слабак, — процедил он сквозь зубы, глядя на то, как колеса месят серую грязь.

Ему хотелось поскорее смыть этот привкус, сорвать с себя городскую одежду, которая теперь казалась тесной и фальшивой. Он ругал себя всю дорогу, и только когда в сумерках показался знакомый, надежный силуэт Дома, его сердце начало успокаиваться. Там, в Доме, его знали другим. И ему отчаянно хотелось поскорее вернуться к той версии себя, которая не нуждается в дымовых завесах, чтобы быть честной.

* * *

В комнате Альфреда пахло горьковатой мазью Брайана и весенним сквозняком, который настойчиво бился в приоткрытую форточку. Вечернее солнце косым золотистым лучом прорезало воздух, высвечивая танцующие пылинки и тяжелый дубовый сундук в углу.

Альфред полусидел на кровати, опираясь спиной на высокую гору подушек. Каждое движение всё еще отдавалось в пояснице тупой, тягучей болью, но лихорадка отступила, оставив после себя лишь приятную слабость.

— Ладно, Принц, — Альфред кивнул в сторону сундука. — Я всё равно пока не ходок, ноги будто из ваты. Лезь сам. Там немного, гардероб у меня не королевский, зато всё сшито на совесть. Бабушка Рико и Авелин потрудились в своё время. Кое-что я еще за Тереном донашивал, так что вещи привыкшие к приключениям. Посмотри, что на тебя сядет.

Итан осторожно, словно прикасаясь к алтарю, откинул тяжелую крышку. Сундук выдохнул запахи лаванды от моли и старого хлопка. Здесь не было шелков или атласа, только простые, понятные вещи: домотканые рубашки, плотные штаны, подтяжки и жилеты.

Первым Итан вытащил тяжелое шерстяное пальто, которое Альфред носил в самые суровые холода. Мальчик набросил его на плечи — полы мгновенно утонули на полу, а широкие рукава полностью скрыли кисти рук.

— Смотри, — прошептал Итан, выпрямляясь и напуская на себя суровый вид. — Я — старый лесничий. Живу в самой чаще, разговариваю с медведями и знаю, где спрятаны сокровища гномов.

Альфред негромко хмыкнул, наблюдая, как Итан смешно барахтается в огромном подоле.

— Скорее уж ты — медвежонок, который залез в шкаф к лесничему, — отозвался он, но в глазах его блеснуло тепло.

Сбросив пальто, Итан выудил серый жилет с медными пуговицами и старое кепи. Он быстро натянул жилет поверх своей рубашки, лихо сдвинул кепи на затылок и засунул большие пальцы за ремень.

— А теперь? — он прошелся по комнате пружинистой походкой. — Я — городской разносчик газет. «Сенсация! В Доме на холме лечат разбитые спины и пекут лучшие пироги! Читайте в вечернем выпуске!»

Альфред улыбнулся — открыто и почти весело.

— Газетчик из тебя вышел справный. Только кепи поправь, а то глаза закроет, врежешься в косяк — Брайан меня убьет за нового пациента.

Итан снова нырнул в сундук и замер. На самом дне лежала синяя хлопковая рубашка. Она была не новой, с немного обтрепанными манжетами, которые Авелин аккуратно подшила мелкими стежками, но цвет её был удивительным — глубоким, как ночное небо перед грозой. Итан быстро переоделся, застегивая пуговицы до самого горла.

Когда он обернулся, Альфред замолчал. Синий цвет чудесным образом преобразил мальчика. Он стер с его лица серую тень усталости и страха, подчеркнув ту особенную, тихую породу, которую не смогли уничтожить ни Калеб, ни нищета.

— Тебе очень подходит этот цвет, — произнес Альфред. Голос его стал непривычно серьезным, почти торжественным. Он произнес это больше для себя, закрепляя в памяти этот образ: Итан, синий, ясный. Словно этот цвет стал финальным штрихом, отделяющим его «Принца» от всего того мрака, что остался за порогом.

Итан подошел к зеркалу. Он видел в отражении не забитого ребенка, а юношу в ладной одежде, который выглядит так, будто ему здесь самое место.

— Я оставлю её? — робко спросил он, оборачиваясь.

— Носи, — Альфред отвел взгляд, скрывая нахлынувшее волнение за привычной напускной сухостью. — Она крепкая. В ней ты... в ней тебя сразу видно. Настоящий Принц.

Итан еще мгновение любовался своим отражением, а потом его взгляд упал на Альфреда. Тот сидел неподвижно, но по тому, как мелко подрагивали его пальцы, вцепившиеся в одеяло, мальчик понял: Альфреду тяжело. Несколько дней почти без движения превратили его тело в натянутую струну.

— Альфред... — Итан подошел ближе, его голос звучал робко. — Тебе, наверное, очень больно так сидеть? У тебя... ноги не затекли? Брайан говорил, что от долгого лежания мышцы становятся как камень.

Альфред неопределенно качнул головой, стараясь выглядеть невозмутимым.

— Глупости. Бывало и хуже. Просто спина тянет, ничего особенного.

— Давай я... — Итан запнулся, покраснев не меньше Альфреда, но продолжил: — Я мог бы немного размять тебе ноги. Или руки. Мама мне так делала, когда я сильно уставал или... когда было плохо. Говорила, что это выгоняет боль из тела. Позволишь?

Альфред замер. Предложение было настолько неожиданным и простым, что он не сразу нашелся с ответом. Сердце ухнуло куда-то вниз. Его никто никогда не «разминал» просто так, ради облегчения.

— Итан, это лишнее, ты не обязан... — начал он, но, встретив серьезный, полный искреннего желания помочь взгляд мальчика, осекся. — Ну, если тебе не трудно.

Итан кивнул и очень осторожно, словно боясь, что Альфред передумает, присел на край кровати.

— Ложись поудобнее. Или давай я помогу тебе немного подвинуться? Осторожно... вот так.

Он помогал Альфреду переместиться на бок, поддерживая его за плечи, и Альфред чувствовал, как бешено колотится его собственное сердце. Когда Итан впервые коснулся его икр — через ткань штанов, едва ощутимо — Альфред непроизвольно вздрогнул. Но руки мальчика были удивительно теплыми и уверенными.

Итан начал с ног, аккуратно разминая затекшие мышцы, двигаясь медленно и плавно. Затем перешел к рукам и плечам, стараясь не задевать раненую поясницу. Альфред чувствовал, как густая краска заливает лицо, и благодарил сумерки за то, что они скрывают его смущение.

— А теперь... — прошептал Итан, — мама всегда делала это в конце. Закрой глаза.

Он коснулся висков Альфреда, а затем запустил пальцы в его волосы, осторожно массируя кожу головы.

— Это приятно, — тихо добавил Итан. — Голова становится легкой, как облако.

Альфред закрыл глаза. В голове действительно стало тихо, а привычное напряжение начало медленно плавиться под этими бережными прикосновениями. Он чувствовал запах новой синей рубашки Итана, слышал его мерное дыхание и впервые за долгое время подумал, что, может быть, мир не так уж и плох, если в нем есть эти теплые руки.

— Спасибо, Принц, — выдохнул он, когда Итан наконец остановился, напоследок едва заметно погладив его по спине выше бинтов. — И правда... легче.

Итан улыбнулся, довольный результатом. Альфред глубоко выдохнул, ощущая, как внутри него наконец расплетается какой-то тугой, болезненный узел, который он даже не осознавал до этого мгновения. Ему больше не нужно было держать спину ровно или притворяться неуязвимым — здесь, в этой тишине, наполненной теплом рук Итана, он впервые позволил себе просто быть.

* * *

Дорис сидела в глубоком кресле в комнате Рико, неосознанно крепче прижимая к себе спящую дочь. После сырого, пропитанного страхом дома, в котором она провела последние месяцы, это место казалось другим миром. Здесь было тепло, пахло сушеными яблоками и чистотой, а в углу уже стояла добротная колыбель, которую Терен заботливо принес с чердака и застелил мягким покрывалом.

— Не суетись, милая, — Рико аккуратно перехватила младенца, разворачивая пеленки, чтобы осмотреть крошечные ступни. — Тебе нужно восстанавливать силы.

Дорис робко коснулась края стола, заваленного клубками шерсти и лоскутами.

— Рико, я... не привыкла сидеть без дела. Вы спасли нас, и я не хочу быть просто гостьей. Если я могу чем-то помочь... я умею шить. Мама учила меня вязать, я делаю крепкие вещи: носки, свитера. Не такие тонкие, как у Авелин, но теплые, для работы.

Хозяйка Дома подняла взгляд от ребенка, и в её глазах промелькнуло одобрение.

— Ремесло — дело достойное, а рук нам всегда не хватает. Мы периодически ездим в город за припасами; в следующий раз попросим Брайана привезти несколько отрезов хлопка и хорошей шерсти. Нужно будет обновить одежду для школы, да и костюмы для праздников скоро понадобятся. Будешь нашим главным мастером. У Авелин сейчас всё время уходит на книги и рассаду.

Дорис заметно расслабилась. Ощущение собственной полезности дало ей первую уверенность.

— Итан! — позвала Рико, повернувшись к двери. — Подойди к нам, пожалуйста.

Через минуту на пороге появился мальчик. Он выглядел непривычно: синяя рубашка Альфреда и кепи, сдвинутое на затылок, делали его взрослее и серьезнее.

— Проведи мать по Дому, — распорядилась Рико. — Покажи, где кладовая, где можно набрать воды. Пусть привыкает.

В коридоре Дорис всё еще вздрагивала от случайных звуков, но сын уверенно вел её за собой.

— Пойдем на кухню, мам, там сейчас теплее всего.

На кухне кипела работа. Огромный Терен, закатав рукава по локоть, стоял у плиты, сосредоточенно помешивая что-то в массивном котле. В воздухе стоял аромат чеснока и наваристого бульона.

— Ох, Терен, — робко начала женщина, остановившись в дверях. — Я хотела... поблагодарить вас. Итан сказал, вы ходили к нашему старому дому, чинили крышу. Спасибо, что не оставили нас.

Терен обернулся, вытирая руки, и его лицо осветилось добродушной улыбкой.

— Ну, вы меня переоцениваете, Дорис. Я только материалы подвез да помог поднять тяжелые балки. Над крышей Сия трудится. Она до инструментов сама не своя, ей нравится что-то строить или чинить. А я вот... сегодня отвечаю за ужин.

Дорис замерла, переводя взгляд с огромных рук Терена на половник.

— Сия... на крыше? А вы — готовите?

— Здесь каждый помогает тем, что у него лучше всего получается, — просто объяснил Итан. — Сия говорит, что на высоте ей думается легче, а Терен готовит так вкусно, что даже Брайан забывает о своей строгой сдержанности.

— Пойдем, мам, покажу остальное, — мальчик мягко потянул её за руку, уводя из кухни, где Терен уже начал насвистывать какой-то мотив.

Они миновали классную комнату. Дорис на секунду замерла, разглядывая ровные ряды парт и доску, исписанную четким почерком Брайана. Для неё это помещение казалось центром совсем иной, высокой жизни.

— Здесь Брайан нас учит, пока Авелин поправляется, — прошептал Итан. — Сначала он казался очень строгим, а потом выяснилось, что он просто хочет, чтобы мы получили хорошее образование.

Следующей остановкой стал медкабинет. Женщина невольно поморщилась от резкого запаха спирта и лекарственных трав. Полки были заставлены склянками с латинскими этикетками.

— Тут он лечит Альфреда. И помогает нам всем, если кто-то заболеет. Брайан говорит, что порядок в медикаментах — это половина успеха.

Они поднялись обратно на второй этаж. Когда Итан открыл тяжелую дубовую дверь в конце крыла, Дорис не сдержала вздоха. Библиотека. Книжные стеллажи уходили под самый потолок, а в лучах заходящего солнца золотилась пыль над старыми корешками. Здесь царила такая густая, спокойная тишина, что Дорис невольно перешла на шепот.

— Это моё любимое место, — Итан бережно провел ладонью по спинкам книг. — Бабушка Рико разрешает брать любую, если обещаю обращаться с ними аккуратно. Знаешь, мам... я тут прочитал про море и дальние страны. Оказывается, мир такой огромный.

Дорис смотрела на сына и не узнавала его. В его движениях исчезла привычная готовность спрятаться. В этой синей рубашке, среди бесконечных полок, он выглядел полноправным хозяином своего маленького мира.

— Итан, — тихо позвала она. — Ты... ты действительно здесь счастлив?

Мальчик обернулся. В его глазах отражалось золото уходящего дня.

— Здесь никто не кричит, мам. Здесь я чувствую себя спокойно.

Дорис сглотнула ком, подступивший к горлу.

— Итан... — она запнулась. — А Альфред? Он ведь... пострадал из-за нас. Проводи меня к нему. Я должна его навестить.

Сын серьезно кивнул. У нужной двери он коротко постучал и, дождавшись приглушенного «Входи», пропустил мать вперед.

Альфред лежал на спине, укрытый до самой груди. Увидев гостью, он попытался приподняться, но его лицо тут же исказилось, и он со стоном опустился обратно на подушки.

— Лежите, пожалуйста, не вставайте, — порывисто произнесла Дорис и обернулась к сыну: — Итан, выйди, пожалуйста. Нам нужно поговорить.

Когда дверь закрылась, в комнате осталось лишь мерное тиканье часов.

— Как вы себя чувствуете? — спросила она, подходя ближе. — Брайан сказал, рана серьезная.

— Жить буду, — ответил Альфред, стараясь звучать уверенно, хотя бледность выдавала его. — Главное, что вы теперь здесь, под защитой Бабушки.

Дорис опустила голову.

— Я пришла... попросить прощения. За Калеба. За всё, что он сделал с вами и Авелин. Мне очень стыдно, что из-за нашей беды пострадали те, кто проявил к нам доброту.

Альфред удивленно приподнял бровь.

— Это же не ваша вина, Дорис. Почему вы извиняетесь? Вы в этой истории — такая же жертва. Калеб сам сделал свой выбор. Оставьте эти мысли, они несправедливы по отношению к вам.

Женщина слабо улыбнулась его прямолинейности.

— И всё же... спасибо. Итан рассказал, как вы за него заступались. Я вижу, как он на вас смотрит. Вы для него стали наставником и другом. Спасибо, что бережете моего сына. Он очень к вам привязался.

При слове «привязался» Альфред почувствовал, как к лицу приливает жар. Перед глазами всплыли теплые руки Итана на его плечах, та удивительная бережность, с которой мальчик помогал ему перевернуться. В груди снова шевельнулось то самое странное чувство, которому он пока боялся дать название.

— Он способный парень, — негромко ответил Альфред, отводя взгляд к окну. — Его легко защищать, Дорис. Он этого заслуживает.

Когда Дорис вышла, она чувствовала облегчение. Она была рада, что у её сына появился такой надежный защитник, и даже не подозревала, что за этой опекой прячется нечто гораздо более глубокое и хрупкое — чувство, которое оба мальчика берегли в себе, боясь разрушить его неосторожным словом.

* * *

Брайан переступил порог Дома, когда сумерки уже окончательно стерли границы между небом и землей. Холодный мартовский ветер остался за дверью, но чувство внутреннего разлада никуда не исчезло. Он ощущал себя так, словно привез на подошвах сапог всю городскую грязь, а в складках пальто — липкий запах табачного дыма и фальшивых улыбок Оливера.

Он не пошел к себе. Оставив саквояж в прихожей, Брайан поднялся на второй этаж. Ему жизненно необходимо было увидеть её — как своего рода противоядие от всего, что произошло за день.

Он коротко постучал в дверь комнаты Авелин. Дверь распахнулась мгновенно, словно она стояла прямо за ней, считая минуты. В слабом свете лампы её лицо казалось бледным, а распущенные, почти черные волосы густой волной падали на плечи, лишенные привычной строгости заплетенной косы.

Авелин, не говоря ни слова, уверенно перехватила его за предплечье и почти втащила внутрь комнаты. Она быстро закрыла дверь, отсекая их от пустого коридора, и только тогда повернулась к нему. В её карих глазах отражалось пламя свечи и нескрываемое облегчение. Она шагнула к нему и крепко обняла, уткнувшись лицом в жесткую, остывшую на ветру ткань его пальто.

Брайан замер. Его руки на мгновение зависли в воздухе, пальцы непроизвольно дернулись, напоминая о выкуренной сигарете, но через секунду он пришел в себя. Он медленно опустил ладони ей на спину, закрыл глаза и глубоко выдохнул, чувствуя, как городская тревога наконец начинает отступать под этим теплом.

— Вы вернулись, — негромко произнесла она, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо.

Брайан осторожно взял её за подбородок, поворачивая к свету. Его светло-карие глаза, цветом напоминающие крепко заваренный черный чай, внимательно изучали её кожу. Он профессиональным и вместе с тем удивительно бережным жестом коснулся скулы.

— Кровоподтек уже желтеет, — тихо сказал он, вглядываясь в черты, которые за эти месяцы стали ему дороже любых столичных красот. — И губа почти затянулась. Еще неделя, Авелин, и не останется и следа. Я привез мазь получше той, что была в моих запасах.

Авелин тихо рассмеялась, и в её взгляде промелькнуло знакомое озорство.

— Еще неделя? Сможете ли вы еще целую неделю учить моих детей, Брайан? Или после города наши уроки покажутся вам слишком пресными?

— Я приложу все усилия, чтобы они поняли темы и не отстали по программе, — улыбнулся он в ответ, но тут же его лицо снова стало серьезным. Он немного отстранился и виновато опустил плечи. — Авелин, я должен признаться... и извиниться.

Она вопросительно приподняла бровь, не выпуская его рук.

— В городе... я сорвался. Я выкурил сигарету. Мне очень жаль. Я знаю, что вам неприятен этот запах, и мне совестно, что я принес его сюда.

Авелин внимательно посмотрела на него, изучая легкие морщинки в уголках его глаз и чуть вьющиеся каштановые пряди, выбившиеся из-под шляпы. Она не отшатнулась, лишь подошла чуть ближе, так что он снова почувствовал едва уловимый аромат мяты и бумаги, исходящий от неё.

— Брайан, посмотрите на меня, — попросила она. Когда он поднял глаза, она мягко улыбнулась. — Вы человек, а не каменное изваяние. Город — тяжелое место для тех, кто ищет честности. Я не виню вас за эту минутную слабость. Мы все иногда ищем, за чем спрятаться, когда нам неуютно. Главное — что вы вернулись.

— Спасибо, — выдохнул он.

Слова казались лишними. Брайан снова притянул её к себе, и на этот раз объятие было иным — более долгим, осознанным. Он медленно поглаживал её по спине, чувствуя под ладонями тепло домашнего платья, а Авелин в ответ ласково коснулась его лопаток, зарываясь пальцами в тяжелую ткань пальто. Они стояли так, молча признаваясь друг другу в том, как сильно каждый из них нуждался в этой близости, в этом безмолвном подтверждении, что они не одни.

В уютном полумраке комнаты, среди ящиков с рассадой и книжных полок, город с его интригами и Оливером казался призрачным сном. Здесь, в этом Доме, наконец-то наступила тишина.