18. Пламя и мороженое

С момента последней поездки Брайана из города прошел месяц — время, которое в Доме пролетело почти бесследно, растворившись в ежедневных заботах и тихом восстановлении сил. Апрель незаметно перетек в свою финальную стадию, и Дом окутало предпраздничное волнение. В поселении жители не ждали календарного лета — они приветствовали его заранее, в последний день апреля, готовясь встретить первое мая Праздником Лета. Это было время прощания с весенней сыростью и чествования первого настоящего зноя, который уже вовсю хозяйничал на улице.

На кухне кипела работа, хотя сегодня она больше напоминала строительную площадку. Терен, вооружившись тяжелым чистым ножом и массивным деревянным молотком, с азартом колол прозрачные глыбы льда. Эти ледяные монолиты они с Брайаном еще на рассвете притащили из глубокой кладовой, где лед, заботливо укрытый толстыми слоями опилок, томился с самой зимы, ожидая своего часа.

Альфред, которому не сиделось на месте, то и дело порывался помочь, хватаясь за ведра с талой водой. Но Брайан одним мягким, но непреклонным жестом осаживал его всякий раз, когда парень оказывался слишком близко к тяжестям. Спина Альфреда всё еще требовала покоя, и рисковать его здоровьем ради лишнего ведра никто не собирался.

— Ну-ка, еще разок, — пробасил Терен, и под точным ударом молотка ледяная гора рассыпалась на мириады сверкающих крошек. — Вот это будет знатное угощение. Главное — наколоть помельче, чтобы во рту таяло, а не зубы ломало.

Бабушка Рико стояла у стола, где в глиняных кувшинах уже ждали своего часа ароматные сладкие добавки: густая золотистая карамель и ярко-алый, пахнущий летом сироп, который она сцедила из прошлогоднего варенья Авелин.

— Дети уже кружат у дверей, — улыбнулась она, поправляя фартук. — Запах жженого сахара их приманил быстрее, чем звон колокольчика на обед. Слышите? Топчутся в коридоре, как маленькие ежи.

Брайан стоял чуть поодаль, у окна, через которое лился горячий солнечный свет. Без очков, которые он надевал только для чтения или уроков, его лицо казалось моложе, а взгляд — мягче. Он сосредоточенно перетирал в каменной ступке сушеную мяту, готовя запасы для охлаждающего чая.

— Постарайтесь следить, чтобы они не ели это слишком быстро, — негромко заметил он, бросив мимолетный взгляд на растущие горы ледяной крошки. — При такой жаре на улице даже пара ложек колотого льда может обернуться воспаленным горлом. А у нас впереди посадка огорода, болеть сейчас — непозволительная роскошь.

Терен хмыкнул, вытирая лоб широкой ладонью, на которой поблескивали капли воды.

— Не ворчи, Брайан. Завтра Праздник Лета. Если кто и охрипнет от радости, ты же первый их и вылечишь своими настоями. Ты же у нас чудотворец в белом халате.

— Вылечу, конечно, — Брайан чуть улыбнулся, глядя на то, как солнечный зайчик играет на гранях ледяной крошки, превращая её в россыпь алмазов. — Но лучше бы мне завтра просто дежурить с мятной водой в тени, чем слушать лающий кашель по ночам. Я проверю запасы шиповника — на случай солнечных ударов он будет полезнее, чем карамель. И липу... на всякий случай.

Бабушка Рико подошла к нему и легко, почти по-матерински, коснулась его плеча.

— Полно тебе, доктор. Дай им побыть детьми. Раз в году можно позволить себе превратиться в сосульку. Иди, отдохни немного, завтра у тебя и так будет много работы — следить за этой оравой.

Брайан кивнул, признавая её правоту. Он опустил пестик в ступку и оглядел кухню. За этот месяц в Доме всё окончательно встало на свои места. Суета была мирной, предвкушение — искренним и радостным, а лед, который Терен так старательно превращал в лакомство, казался самым дорогим сокровищем в мире. Дом дышал в унисон, готовясь встретить знойное лето. Брайану нравилось чувствовать себя частью этого общего дыхания.

* * *

Первое мая ворвалось в Семейный Дом вместе с ослепительным солнцем и первым по-настоящему тяжелым зноем. Казалось, воздух над садом начал дрожать еще до полудня, наливаясь густым ароматом цветущих яблонь и сухой земли. В такие дни традиция шутливых обливаний казалась не просто забавой, а спасительным ритуалом.

Двор превратился в зону контролируемого хаоса. Дети носились друг за другом, вооруженные самодельными «пшикалками» и небольшими бутылками — простыми приспособлениями, которыми обычно орошали нежную рассаду. Итан, казалось, вошел в самый раж. Его любимая синяя рубашка, ставшая от влаги почти черной, плотно облепила плечи, но он даже не думал останавливаться. Он двигался быстро и расчетливо, прицельно обстреливая друзей облаками водяной пыли и заливисто хохоча в ответ на каждый меткий выстрел в свою сторону.

Альфред, прислонившись к косяку двери, несколько минут с улыбкой наблюдал за этим безумием. Вид промокшего, счастливого Итана грел душу сильнее весеннего солнца. Почувствовав, что суета начинает его утомлять, Альфред тихо отстранился и направился вглубь сада.

Он шел медленно, минуя ряды деревьев, пока не достиг старой раскидистой яблони. В её тени, у самого ствола, лежал простой, обветренный камень. Здесь не было ни портретов, ни надписей — только тишина и лавочка, примостившаяся прямо за камнем, на которую часто приходила присесть Авелин.

Альфред опустился на траву, стараясь не тревожить спину. Он никогда не знал Лавену, она ушла, едва подарив им с Фридой жизнь, но этот камень был единственным местом, где он мог поговорить с ней как с кем-то живым.

— В Доме сегодня шумно, мам, — негромко произнес он, глядя на молодую листву. — Праздник Лета. Брайан ворчит про простуды, Терен колет лед... А спина моя почти зажила. Брайан говорит, я везучий. А еще... — он замялся, подбирая слова. — У меня теперь есть друг. Его зовут Итан. Он иногда ведет себя как настоящий Принц, капризничает и командует, но без него здесь было бы слишком тихо.

Его монолог прервал топот ног и победный клич. Итан, весь промокший, с волосами, слипшимися в смешные сосульки, выскочил из-за деревьев. Он уже занес руку с бутылкой для нового залпа, но вовремя заметил, где именно сидит Альфред.

— Эй, Принц, — Альфред вскинул ладонь, останавливая его. — Полегче. Я сегодня под защитой неприкосновенности. И... я здесь не один.

Итан замер, медленно опуская руку. Его взгляд упал на одинокий камень под яблоней. Мальчик сразу посерьезнел, его плечи опустились, а в глазах отразилось искреннее, глубокое удивление.

— Это... твоя мама? — почти шепотом спросил он.

Альфред кивнул и похлопал по траве рядом с собой.

— Да. Лавена. Знакомься, мам, это Итан. Тот самый, про которого я рассказывал. Мой лучший друг.

Итан несмело подошел и сел на корточки, поджав под себя мокрые ноги. Он долго и внимательно смотрел на серый камень, словно за его простотой скрывалась великая тайна. Итан никогда не видел Альфреда таким — тихим, почти прозрачным в этой тени.

— Здравствуйте, госпожа Лавена, — прошептал Итан, обращаясь к камню. Он помолчал, а потом, взглянув на Альфреда, добавил с какой-то особенной, взрослой твердостью: — Вы знаете... Альфред очень хороший. Его в Доме все любят. И Бабушка Рико, и Терен, и даже Брайан, хоть он и делает вид, что просто лечит. И для меня он... он самый важный человек. Спасибо вам, что он у нас есть.

Альфред быстро отвел взгляд в сторону, чувствуя, как внутри всё сжалось от этой простой и честной исповеди. Он не привык к таким словам. Как только острая боль в спине отступила, Альфред поспешил вернуться в комнату к Фриде — он хотел, чтобы у его Принца было свое личное, приватное место, где тот мог бы отдыхать от всех. Но сейчас, сидя здесь под яблоней, Альфред остро осознал, как сильно ему не хватало голоса Итана, его прямолинейности и этого необъяснимого тепла за последние три недели.

Их момент прервал громкий голос Брайана, доносившийся со стороны крыльца.

— Так, водные процедуры окончены! Все в дом! Быстро сушиться и переодеваться. Я не хочу завтра слушать хрипы!

Брайан лично проследил, чтобы стайка мокрых детей скрылась в дверях. Итан и Альфред поднялись и не спеша пошли следом.

— Ты правда так считаешь? — негромко спросил Альфред, когда они ступили на садовую дорожку. Он не смотрел на Итана, сосредоточенно изучая носки своих ботинок. — Ну, про «важного человека»?

Итан остановился. Он повернулся к Альфреду, и в его глазах, всё еще глубоких после момента у яблони, не осталось и следа от недавнего озорства. Вода стекала с его волос на плечи, но он, кажется, этого даже не замечал.

— Правда, — серьезно ответил Итан. — Знаешь, когда мы только приехали... мне казалось, что здесь всё чужое. А потом появился ты. И даже когда тебе самому было плохо, ты всё равно умудрялся следить за тем, чтобы я не влип в неприятности.

Итан замялся, подбирая слова, а потом добавил совсем тихо, почти шепотом:

— Просто знай, что если бы тебя не было, я бы, наверное, так и не понял, что такое настоящий Дом. Без тебя здесь всё было бы совсем другим, Альфред.

Когда все привели себя в порядок, на задний двор триумфально вышел Терен. В руках он нес огромный поднос с глиняными чашками, полными сверкающей ледяной крошки.

— А теперь — заслуженная награда! — пробасил он.

Каждому досталась порция «летнего снега». Терен поливал лед золотистой карамелью или ярко-алым ягодным сиропом. Даже Брайан, стоя на крыльце, взял себе одну чашку. Он больше не ворчал — он просто наблюдал за тем, как быстро тает ледяное лакомство, и в его взгляде читалась глубокая, тихая радость за этот дом, который наконец-то ожил по-настоящему.

* * *

Пока задний двор наполнялся смехом и криками детей, а Итан в глубине сада знакомился с Лавеной, Фрида сидела на дальней скамье под яблонями. Она замерла, сложив руки на коленях, и смотрела на искрящуюся воду.

Для всех в поселении Праздник Лета был временем радости, но для Фриды он навсегда остался чертой, разделившей жизнь на «до» и «после».

Шесть лет назад всё начиналось так же: солнце, брызги воды и смех. К вечеру того дня её начал бить озноб — она слишком сильно промокла и переохладилась. На следующее утро вся семья уехала в город за закупками для школы. Фрида из-за жара и слабости осталась одна. Она была уверена, что пара дней в тишине помогут ей поправиться.

Оливер не уехал со всеми.

Фрида помнила, как скрипнула дверь её спальни. В тот момент она лежала, укрытая одеялом до самого подбородка, и мир вокруг неё плыл в лихорадочном мареве. Оливер вошел мягкой, почти бесшумной походкой. Его голос звучал так успокаивающе, так правильно — голос взрослого, голос доктора, голос того, кто должен был оберегать.

— Тебе плохо, маленькая Фрида? — он присел на край кровати, и его ладонь, сухая и неестественно теплая, легла ей на лоб. — Жар совсем измучил тебя. Нужно спуститься в кабинет, я приготовил настой, который поможет тебе уснуть и проснуться здоровой.

Фрида, доверявшая ему безраздельно, даже не подумала спросить, почему он не принес лекарство в комнату. Она, пошатываясь от слабости и дурноты, покорно пошла за ним. Коридоры Дома были залиты ярким праздничным солнцем, но внутри медкабинета её встретил полумрак и тяжелый, бьющий в нос запах спирта, застоявшихся мазей и сушеных горьких трав.

Она помнила тихий, зловещий щелчок дверного засова за спиной. Этот звук, такой незначительный в масштабах праздника, для неё стал грохотом захлопнувшейся ловушки.

Она была слишком слаба, чтобы вырваться, слишком мала, чтобы понять, что происходит, пока его руки не коснулись её кожи. В тот миг оцепенение стало абсолютным. Оно началось в кончиках пальцев и ледяной волной поднялось к груди, сдавливая легкие. Фрида открыла рот, чтобы закричать, чтобы позвать Альфреда, Авелин, Бабушку Рико... но крик застрял в горле, словно его перерезали острым ножом.

Страх был таким плотным, таким осязаемым, что он буквально выжег её связки. Каждое слово, которое она когда-либо знала, рассыпалось в прах. В десять лет она замолчала не потому, что не хотела говорить, а потому, что её голос навеки остался в той комнате, запертый на засов вместе с её детством.

Тот праздник стал для неё началом конца. И сейчас, спустя годы, каждый всплеск воды во дворе и каждый радостный визг ребенка отзывался в её теле тем самым мертвенным оцепенением. Ей казалось, что стоит закрыть глаза — и она снова почувствует запах того настоя, который он заставил её выпить, и услышит тихий скрип пола под его ногами.

— Фрида?

Этот голос, мягкий и знакомый, прорезал гул воспоминаний, словно тонкий луч света — толщу мутной воды. Фрида вздрогнула всем телом, её плечи резко дернулись, а в широко распахнутых глазах всё еще отражался не залитый солнцем сад, а мрак запертого кабинета.

Авелин стояла рядом, и в её взгляде читалась такая острая, невыносимая жалость, что Фриде на секунду захотелось зажмуриться. Сестра видела всё: и мертвенную, восковую бледность её лица, и то, как тонкие пальцы Фриды судорожно, до белых костяшек, впились в щербатое дерево скамьи. Авелин осторожно, боясь спугнуть остатки самообладания сестры, присела на край и обняла её за плечи.

Фрида не могла издать ни звука, но её глаза — пронзительно-светлые, точно такие же, как у Альфреда — сейчас не просто смотрели, они кричали. В них была такая нечеловеческая концентрация боли и пережитого унижения, что Авелин невольно прижала сестру к себе сильнее, пытаясь своим телом отгородить её от призраков, которые сегодня шептались в каждом всплеске воды. Фрида уткнулась лицом в плечо сестры, ища защиты, вдыхая её родной запах — запах чистого белья и сухих трав, который постепенно вытеснял из сознания едкий спиртовой дух медкабинета.

— Если тебе тяжело здесь находиться, пойдем в дом, — шепнула Авелин, едва касаясь губами волос сестры. — Прямо сейчас. Я заварю наш чай, закрою шторы... Мы сделаем вид, что сегодня обычный пасмурный день. Тебе не обязательно на это смотреть, Фрида. Не обязательно через это проходить.

Фрида замерла. На мгновение соблазн скрыться в темноте комнаты, под тяжелым одеялом, стал почти непреодолимым. Но она медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, покачала головой.

Она посмотрела на свои руки, которые всё еще мелко дрожали, а потом перевела взгляд на детей, резвящихся у крыльца. Там, где-то в глубине сада, был Альфред. Она чувствовала его присутствие в Доме каждой клеточкой кожи. Он был её якорем, её живым доказательством того, что они выжили.

Фрида сделала глубокий, рваный вдох, заставляя себя разжать пальцы. Дерево скамьи оставило на её ладонях глубокие красные вмятины. Она не хотела уходить. Уйти означало признать, что Оливер всё еще имеет над ней власть, что он может украсть у неё даже этот солнечный день. Она пыталась убедить себя, что теперь здесь всё иначе. Что чудовище изгнано, а вода — это больше не предвестник беды, а просто вода, ледяная и чистая.

Авелин поняла этот жест без единого слова. Она не отпустила сестру, лишь чуть ослабила хватку, продолжая сидеть рядом, плечом к плечу. Она стала для Фриды живой опорой, пока на другом конце двора громкий голос Брайана уже созывал детей обратно в Дом.

Оцепенение начало медленно отступать, но тяжелый, липкий пост-эффект остался. Фрида сидела прямо, глядя перед собой, но внутри у неё всё еще стоял тот самый холод, который не могло разогнать даже самое яркое майское солнце. Она вернулась в реальность, но тень прошлого всё равно следовала за ней по пятам, напоминая, что раны, нанесенные в тишине, заживают дольше всех остальных.

* * *

Когда изнуряющий зной наконец отступил, уступив место благодатной вечерней прохладе, на задний двор Семейного Дома опустилась звенящая, почти осязаемая тишина. Воздух, еще днем пахнущий пылью, теперь налился ароматом ночных цветов, влажной травы и едва уловимой свежестью озерной воды.

Несколько тяжелых дубовых столов сдвинули вместе в центре заднего двора, образовав широкий квадрат — подобие «круглого стола», за которым могли поместиться все: одиннадцать школьников, Брайан, Авелин, Сия, Терен и Дорис. Это пространство казалось защищенным островом посреди наступающих сумерек. Перед каждым на простом белом блюдце горела небольшая восковая свеча. В сгущающейся синеве эти огоньки выглядели крошечными маяками в безбрежном океане ночи, выхватывая из темноты сосредоточенные лица, кончики пальцев и блеск в глазах.

Терен, двигаясь бесшумно, словно большая тень, раздал последние порции ледяного лакомства. Двор наполнился мерным хрустом льда — звуком, который в вечерней тишине казался удивительно уютным. Слышно было, как где-то в кустах завел свою первую робкую песню сверчок, и как шелестят листья яблони, под которой днем сидел Альфред.

Авелин, сидевшая во главе стола рядом с притихшей Фридой, начала говорить. Её голос, негромкий и певучий, идеально вплетался в шорохи ночи. Она рассказывала старые истории о духах лета — прозрачных существах, сотканых из утреннего тумана и солнечных нитей, которые приходят в мир с первым майским рассветом, чтобы принести тепло и жизнь каждому колоску на поле.

Дети слушали, затаив дыхание. Даже Томми, который обычно не мог усидеть на месте и пяти минут, сейчас замер, подперев щеку рукой. Он завороженно смотрел на пляшущий язычок пламени своей свечи, и в этом желтом свете его лицо казалось необычайно серьезным, почти взрослым. Свет отражался в его зрачках, превращая их в две золотые искры.

Брайан сидел чуть поодаль, в тени, прислонившись спиной к колонне крыльца. Он не участвовал в разговоре, но его присутствие ощущалось как незримая охрана. Он наблюдал за тем, как тает воск, как дети прижимаются друг к другу, спасаясь от вечерней прохлады, и как Фрида, всё еще бледная, но уже спокойная, внимательно следит за губами сестры.

Над столом плыл тонкий аромат нагретого воска и топленого сахара от карамельного сиропа. В этот момент Дом казался единым целым — маленьким миром, где старые страхи отступали перед теплом свечей и звуком родного голоса. Праздник Лета завершался не криками, а этой священной тишиной, в которой каждый мог загадать свое самое сокровенное желание, глядя в огонь.

— В такую ночь, — Авелин чуть улыбнулась, — говорят, можно увидеть истину. Духи огня помогают узнать, кто тебе настоящий друг, а кто... возможно, станет кем-то большим в будущем.

Среди старших ребят прошел едва слышный шепоток. В их маленьком, закрытом мире это невинное сводничество — вечные переглядки, поиск скрытых смыслов в случайных жестах — было самым азартным развлечением. Кто на кого дольше обычного задержал взгляд во время уроков? Кто вызвался помочь с заготовкой дров именно тогда, когда работа была самой тяжелой? Эти детали подмечались мгновенно и обсуждались друг с другом шепотом.

Авелин, заметив этот оживленный гул, лукаво прищурилась. Она приняла правила игры и, подшучивая, начала по очереди вглядываться в пламя свечей, словно читая в пляшущих огоньках судьбы своих воспитанников.

— Так-так, — протянула Авелин, склонившись над свечой Альфреда, но глядя при этом на Итана, сидевшего напротив. — Вижу я, что в этом году нашему главному помощнику не придется нести свою ношу в одиночку. Пламя говорит, что рядом с ним всегда будет кто-то... очень настойчивый. Кто-то, кто не даст перетрудиться и всегда подставит плечо, даже если его об этом не просят. Берегите этот союз, ребята. Такая преданность стоит дороже любых сокровищ.

По столу прошел одобрительный гул — старшие воспитанники заулыбались, кивая. Всем было ясно, о ком речь: забота Итана об Альфреде за этот месяц стала очевидна для каждого в Доме. Для остальных это звучало как признание их крепкой дружбы, но Альфред почувствовал, как сердце пропустило удар.

Он мельком глянул на Итана. Тот сидел, не шевелясь, в упор глядя на свою свечу, но кончики его ушей полыхнули густым румянцем в тон пламени. В этом тихом предсказании Авелин было слишком много правды — той самой, которую они оба еще боялись произнести вслух, прячась за ворчанием и шутками.

Авелин переходила от одного к другому, сплетая предсказания из полунамеков. Она пророчила одним верных товарищей, которые не бросят в метель, другим — неожиданные встречи на лесных тропах, заставляя девочек прятать лица в ладонях, а парней — преувеличенно серьезно изучать свои свечи. В этих шутливых пророчествах не было магии, но была та теплая надежда на будущее, в которой они все так нуждались. Каждое слово Авелин словно легитимизировало их зарождающиеся чувства, делая их важными и видимыми.

Даже Дорис, всегда строгая и подтянутая, на мгновение смягчилась, наблюдая, как дети, забыв про недавний хаос, завороженно слушают эти «сказки о союзах». Это было время, когда границы между наставниками и воспитанниками стирались, оставляя место простому человеческому любопытству и предчувствию первой любви.

Альфред сидел, чуть откинувшись назад, и чувствовал, как напряжение в плечах окончательно исчезает. Он поймал на себе взгляд Итана — тот смотрел на него через частокол свечей, и в этом свете выражение его лица было невозможно прочесть.

Праздник медленно подходил к концу. Сумерки окончательно поглотили сад, превратив его в таинственный лабиринт из теней и мягкого света. За детьми из поселения постепенно начали заходить родители. Они негромко, почти шепотом, переговаривались с Бабушкой Рико у калитки, благодаря обитателей Дома за чудесный день. В этой ночной тишине их голоса звучали по-особенному тепло, подчеркивая мирный финал долгого дня.

— Ну всё, по рабочим местам, — негромко скомандовал Терен, когда последний гость скрылся за поворотом дороги.

Двор, замерший на время рассказов Авелин, снова пришел в движение. Терен собрал в высокую стопку пустые глиняные чашки и, стараясь не звенеть ими, отправился на кухню — его ждала уборка после ледяного пиршества. Дорис тут же последовала за ним, чтобы помочь.

Альфред, чувствуя себя виноватым за то, что просидел весь вечер без дела, направился к тяжелым дубовым столам. Он уже потянулся к краю массивной столешницы, собираясь сдвинуть её к крыльцу, но не успел даже коснуться дерева.

— Я сам! Альфред, даже не думай! — Итан буквально вырос перед ним, преграждая путь. Он не кричал, но в его голосе прозвучала такая резкая, дрожащая нота, что Альфред замер на месте. Итан перехватил край стола, надежно закрывая его собой. — Брайан, скажите ему! Прошел всего месяц... ему нельзя такое таскать. Вообще ничего тяжелого нельзя!

Брайан, который в это время аккуратно собирал со столов свечи, поднял голову. В свете последних огоньков его взгляд был серьезным и поддерживающим.

— Итан прав, Альфред. Не делай шаг назад, когда мы только-только начали двигаться вперед. Собери лучше блюдца из-под свечей и отнеси в дом. Это будет самой большой помощью.

Альфред только тихо вздохнул и закатил глаза, но спорить не стал. В том, как Итан преградил ему путь, в том, как он судорожно сжал край тяжелого стола, было столько искреннего, почти отчаянного беспокойства, что внутри у Альфреда всё перевернулось. Это не было попыткой покомандовать — Итан действительно боялся за него, боялся, что эта хрупкая стабильность снова обернется болью.

— Ладно, Принц. Сдаюсь, — Альфред примирительно поднял ладони и чуть отступил, мягко улыбнувшись мальчику. — Не буду мешать тебе геройствовать.

Он отошел к столам, начиная аккуратно составлять блюдца на поднос, стараясь делать это как можно тише. Альфред наблюдал, как Итан, закусив губу от усердия, вместе с доктором подхватывает край стола. Мальчик старался взять на себя как можно больше веса, напрягая плечи, лишь бы Альфред даже не помышлял о помощи.

Глядя на эту тихую суету в ночном саду, Альфред поймал себя на мысли, что этот Праздник Лета стал для него точкой отсчета. Оказывается, быть тем, кого защищают, не так уж и плохо. Особенно, если твой защитник — самый преданный Принц на свете.

Когда тяжелые столы вернулись на свои места, а двор окончательно опустел, Авелин осталась одна. В саду воцарилась та особенная, густая тишина, которая бывает только после большого праздника. Она медленно обходила пустые скамьи, протирая столешницы влажной тканью, и движения её были почти механическими, спокойными.

— Когда вы стали верить в гадания, Брайан? — не оборачиваясь, спросила она.

Её слух, обострившийся в ночи, уловил знакомые, размеренные шаги за спиной. Брайан остановился в паре шагов от неё. В полумраке, едва разбавляемом светом из кухонного окна, его высокая фигура казалась почти монолитной, частью самого сада.

— Когда то, что вы нагадали мне в прошлый раз, на Празднике Луны, начало сбываться, — ответил он мягко. В его голосе не было и тени иронии. — Вы говорили искать огонь, который не гаснет в любую бурю. Кажется, я начинаю понимать, о чем была та игра света. Погадаете мне снова? Только теперь на живом пламени.

Авелин замерла, глядя на горящую свечу в руках Брайана. Крошечный огонек дрожал, отражаясь в его глазах. Она помнила всё: и его старую, болезненную привязанность к городу, и Трисс, чей призрак всё еще незримо стоял между ними. Эта тень прошлого была подобна тонкой, но прочной нити, которая не давала им сократить дистанцию, удерживая на расстоянии вытянутой руки.

— Гадание на любовь или дружбу — это всегда риск, Брайан, — она наконец подняла глаза, сохраняя ту самую вежливую, почти официальную дистанцию, которая служила ей броней. — Огонь капризен. Он говорит... он говорит, что ваш путь к истинному свету еще не окончен. Ваше сердце всё еще слишком часто оглядывается назад, в те туманные улицы города. И пока те тени не рассеются окончательно, пламя в ваших руках будет дрожать.

Брайан внимательно выслушал её, не перебивая. Он смотрел на то, как тень от её ресниц ложится на щеку, и в этом взгляде было столько смиренной нежности, что Авелин на мгновение захотелось отвести глаза. Он не пытался коснуться её руки, не делал шагов навстречу — он понимал и уважал ту невидимую черту, которую она так тщательно провела между ними.

— Спасибо, Авелин, — негромко произнес он, чуть склонив голову в знак признательности. — Вы правы. Тени исчезают не сразу, иногда для этого нужно прожить целую жизнь. Но я искренне рад, что сегодня этот огонь горит именно здесь.

Авелин слегка кивнула, принимая его слова, и её голос стал чуть более деловым, возвращая их в реальность насущных забот.

— Завтра этот огонь нам понадобится в другом виде, — произнесла она, складывая ткань. — Праздник окончен, Брайан. С рассветом начинаются огородные работы. Пора вскапывать дальние грядки, высаживать рассаду перцев и помидоров. И картофель... его в этом году нужно будет много. Мне понадобится ваша помощь, и помощь каждого, кто может держать лопату. Лето не будет ждать, пока мы нагадаем себе судьбу.

Брайан чуть улыбнулся — этот переход к земным делам был ему понятен и даже приятен.

— Я буду готов, — подтвердил Брайан. — И прослежу, чтобы Альфред не перетрудился на грядках, а младшие не перекопали вместе с землей и ваши надежды на урожай огурцов.

— Хорошо. Тогда... доброй ночи, Брайан.

Она сделала короткое движение, и последняя свеча погасла, оставив после себя лишь тонкую струйку сизого дыма. В наступившей густой темноте они еще несколько секунд стояли молча, чувствуя присутствие друг друга, прежде чем тихо разойтись по своим комнатам.

Дом засыпал, готовясь встретить утро великого труда.