14. Гадания и друг

Утро застало Брайана на кухне. Стол, обычно пахнущий овсянкой и теплым молоком, теперь был погребен под кипой бумаг, которые выглядели чужеродно в этом домашнем уюте. Брайан разложил перед собой масштабные чертежи собора Святого Люциана — величественного готического исполина, который Оливер выбрал для венчания. Доктор работал с точностью хирурга: а на полях списка гостей он вычерчивал поминутный тайминг.

«10:30 — прибытие кортежа. 11:00 — начало службы. 11:45 — выход к прессе».

Брайан ловил себя на странном, почти спортивном азарте. Планировать этот «эшафот» оказалось делом увлекательным; он выверял каждую деталь так, чтобы внешне всё выглядело безупречно, скрывая под слоями логистики будущую катастрофу.

Рядом, буквально в шаге от его стерильных бумаг, кипела совсем другая жизнь. Кухня была наполнена облаками белой муки, которая осела даже на ресницах Сии и Авелин. Терен, закатав рукава рубашки по локоть, с силой вымешивал тесто для праздничных лепешек.

— Так, значит, Святой Люциан? — Терен заглянул Брайану через плечо, оставив белый отпечаток пальца на краю карты города. — Масштабно. Оливер, должно быть, хочет, чтобы его грехи отпускал сам архиепископ в присутствии всех святых на витражах.

— Скорее, ему нужно, чтобы своды были достаточно высокими и не давили на его самомнение, — отозвался Брайан, аккуратно смахивая муку с чертежа кончиком перочинного ножа. — Авелин, как вы считаете, лилии или каллы? Оливер требует «королевского размаха», но я боюсь, что в закрытом пространстве...

Авелин, ловко раскатывающая тонкий круг теста, на мгновение замерла. Её щеки горели от жара печи, а выбившийся из-под платка локон был припорошен мукой.

— Лилии пахнут слишком удушающе, — заметила она, и в её голосе проскользнула тень тревоги, которую она тут же скрыла за улыбкой. — В соборе и так мало кислорода, а от их тяжелого аромата у гостей начнет кружиться голова. Хотя... для Оливера это, наверное, будет самая подходящая атмосфера. Пышная, дорогая и лишающая возможности ясно мыслить.

Она посмотрела на Брайана, и в этом коротком взгляде было столько тепла и искреннего сочувствия его нелегкой роли, что доктор на мгновение забыл, какую именно цифру в смете он только что записывал.

Сия, стоявшая у плиты и орудовавшая длинной лопаткой, хмыкнула, перехватив эту немую сцену.

— Глянь-ка, Терен, — подала голос она, вытирая лоб замасленной рукой, на которой все еще виднелись следы машинной смазки из мастерской. — Наш доктор так самозабвенно выбирает соборы и цветы, будто сам проходит репетицию перед главным событием. Гляди, как у него рука на слове «алтарь» дрогнула.

Терен лукаво прищурился, посыпая стол мукой, словно снегом.

— И то верно. Авелин, ты бы присмотрелась внимательнее. Мужчина при деле, организаторский талант налицо, соборы знает как свои пять пальцев. Глядишь, и нам скоро придется лепешки не к Празднику Луны печь, а по более... торжественному поводу. Скажем, для одной очень скромной, но очень важной свадьбы прямо здесь, в поселении.

Авелин густо покраснела — её лицо стало почти одного цвета с медными кастрюлями на полке. Её руки на мгновение вжались в мягкое тесто.

— Терен! Перестань немедленно, — вскрикнула она, стараясь придать голосу строгость, которая тут же сорвалась на смущенный смешок. — Ты смущаешь Брайана, он здесь гость и... и наш коллега!

— О, Брайан — человек науки, — Сия расхохоталась, видя, как доктор лихорадочно уткнулся в список меню, стараясь спрятать лицо. — Его так просто не проймешь. Посмотри, как он покраснел — это, должно быть, просто реакция на жар от плиты, да, Брайан?

Брайан чувствовал, как пылают уши. Кончик пера вывел на полях какую-то бессмысленную каракулю вместо названия десерта.

— Мы просто... обсуждаем план организации свадьбы для Оливера, — пробормотал он, но, поймав веселый взгляд Терена и услышав звонкий смех Авелин, не выдержал. Напряжение последних дней, связанное с Оливером и запиской, вдруг лопнуло, как мыльный пузырь. Он отложил ручку и рассмеялся вместе со всеми — открыто и легко.

В этой кухне, наполненной ароматом свежего хлеба, мучной пылью и добрыми шутками, всё казалось правильным. Городской блеск Оливера здесь выглядел бы нелепой дешевой подделкой.

Когда Авелин и Терен отошли к кладовой за медом для заливки, Сия подошла к Брайану вплотную. Сегодня от нее почти не пахло ароматами мастерской. Она оперлась локтем о край его драгоценных чертежей, не заботясь о чистоте.

— Слушай сюда, доктор, — прошептала она, и её серые глаза на секунду стали такими же острыми, как те иглы, которыми она сшивает кожаные ремни протезов. — Я тебя одобряю. Ты хороший мужик, и мозги у тебя на месте. Но запомни: если ты обидишь мою сестру, если она из-за тебя хоть одну слезинку прольет... я лично тебя кастрирую. Причем сделаю это твоим же набором инструментов, который ты так тщательно стерилизуешь. Понял?

Брайан сглотнул, глядя в её спокойное, абсолютно серьезное лицо. В этом взгляде была вся мощь Дома, который стоял за Авелин.

— Предельно ясно, Сия, — ответил он, выпрямив спину.

— Вот и славно, — она резко сменила тон и весело хлопнула его по плечу, оставив на его медицинском халате широкий мучной след. — Работай над своим планом. Свадьба должна быть громкой, чтобы грохот от падения Оливера слышали даже в нашей глуши.

* * *

В комнате Альфреда, где теперь временно обосновался Итан, всегда пахло свежей древесной стружкой, льняным маслом и пылью от шлифовки. Альфред, когда не был занят в мастерской Сии, часами просиживал здесь, вырезая из липы и кедра крошечных птиц и зверей. На подоконнике, залитом неярким светом двухчасового мартовского солнца, уже выстроился целый ряд деревянных зябликов и белок.

Итан сидел на небольшом пестром коврике, который Бабушка Рико связала из разноцветных лоскутов шерсти. В руках он сжимал истертые листы сценария. Напротив, на низких табуретах, расположились близнецы.

— «И тогда Принц понял, что его сердце — это не просто мышца, а... а компас, указывающий путь...» — Итан запнулся.

Он поднял глаза на друзей. В дневном свете, который подчеркивал каждую пылинку, кружащуюся в воздухе, он выглядел совсем бледным.

— А вдруг я забуду именно эту часть? — прошептал он. — Вдруг я запнусь, и за ширмой наступит тишина? Нас ведь не будет видно, зрители увидят только тени. Если я замолчу, сказка просто умрет. А если они не поймут? Если им покажется, что всё это — просто глупость?

Фрида, сидевшая ближе всех, мягко коснулась его колена. Её пальцы, испачканные в древесной пыли, двигались быстро и четко. Альфред, не сводя глаз с Итана, перевел:

— Она говорит, что ты зря боишься тишины. Теневой театр — это магия. Люди будут смотреть не на нас, а на образы, которые мы создаем. Твой голос — это нить, на которой держится весь этот мир. Даже если ты собьешься, они увидят, как твоя тень живет и дышит.

— Именно, — добавил Альфред, поглаживая заготовку будущей птицы, которую держал в кармане. — Послушай. Никто в зале не знает сценария, кроме нас троих. Мы за ширмой — это отдельный мир. Если ты ошибешься — мы подхватим. Если ты замолчишь — я передвину фигурку так, будто Принц задумался. Сделай вид, что так и должно быть. В этом и есть секрет — зритель верит не словам, а тому, как ты сам веришь в эту историю.

Альфред подался вперед, и Итан почувствовал от него знакомый, успокаивающий запах кедра.

— Твоя правда не в бумажках, Итан. Она в том, как ты ведешь за собой тень. Ты — Принц. А Принцы не ошибаются, они просто ведут людей за собой по новой дороге.

Итан глубоко вздохнул. Воспоминание о молоке с медом и тихом разговоре на кухне, случившемся пару дней назад, до сих пор согревало его, помогая справляться с паникой. Он посмотрел на Альфреда — на его мозолистые руки резчика и спокойную уверенность, и на Фриду, которая кивнула ему с такой теплотой, какую он раньше находил только в книгах. В этом Доме слова «друг» и «безопасность» стали для него синонимами.

— Хорошо, — Итан расправил плечи, прижимая сценарий к груди. — «...компас, указывающий путь к истинному Дому». Я готов. Я их не подведу.

Альфред едва заметно улыбнулся, и на мгновение в комнате стало теплее, чем от солнечного света.

* * *

К шести часам вечера, когда за окнами школы сгустились синие мартовские сумерки, учебный класс окончательно превратился в театр. Окна занавесили плотной тканью, а вдоль стен развесили бумажные гирлянды из вырезанных полумесяцев и звезд — они едва заметно покачивались от движения воздуха, создавая ощущение плывущего ночного неба. В центре класса высилась рама с туго натянутой простыней, за которой уже уютно ворковала масляная лампа.

Итан замер в узком пространстве за ширмой. В руках он сжимал листы сценария; пальцы онемели, а во рту пересохло так, что каждое сглатывание казалось болезненным. Ему предстояло быть Голосом. Впереди было двадцать минут сказки, которую он выучил до последнего вздоха, но сейчас ему казалось, что он забыл даже собственное имя.

— Эй, Принц, — Альфред коснулся его плеча. — Послушай, как они там притихли. Это всё ради тебя. Мы с Фридой просто двигаем картинки, но жизнь в них вдыхаешь ты.

Фрида, стоявшая у другого края экрана, ободряюще кивнула и провела рукой по ткани, проверяя натяжение. Когда свет в зале погас и остался только сияющий прямоугольник экрана, Итан прикрыл глаза.

Спектакль начался. Первые десять минут пролетели как в тумане: тени Принца и Строителя встречались, спорили, бродили по бумажным лесам. Голос Итана, поначалу тихий и осторожный, постепенно заполнял класс, обретая ту самую чистоту, о которой говорил Брайан.

— «...И тогда Строитель протянул Принцу не меч, а старую, потертую карту, — произнес Итан, и его голос зазвучал глубоко, резонируя в тишине. — На ней не было городов или рек. Там были лишь точки, где люди когда-то согревали друг друга добрым словом. "Вот твой фундамент", — сказал Строитель. "На песке замок не устоит, но на памяти о тепле — простоит века"».

В зале стояла абсолютная, почти благоговейная тишина. Брайан, стоявший у стены, видел, как дети в первом ряду — Томми и остальные — замерли, боясь шелохнуться. Даже самые непоседливые из них сейчас были там, за ширмой, помогая теням возводить замок.

Сказка длилась и длилась. Итан вел своих героев через бури и сомнения, и с каждой минутой он чувствовал, как стены внутри него самого осыпаются, превращаясь в труху. Когда спектакль подошел к финалу, голос мальчика зазвучал торжественно и мягко:

— «...Луна смотрела на их замок и удивлялась: в нем не было ни золота, ни стражи. Но в каждом окне горел свет, который никогда не гас. Ведь настоящий дом — это то место, где твой голос наконец-то слышат».

Лампа за ширмой погасла. Наступила долгая, звенящая пауза, в которой Итан услышал собственное прерывистое дыхание. А затем класс буквально взорвался аплодисментами. Это не было просто вежливым хлопком — люди топали ногами, дети свистели, а взрослые громко переговаривались, делясь восторгом.

Когда Итан вышел из-за ширмы, щурясь от зажженных свечей, он почувствовал, как на него обрушилась волна тепла. К нему сразу бросились младшие ученики, Томми восторженно дергал его за край рубашки, пытаясь что-то спросить. Но Итан искал только одно лицо.

Дорис подошла медленно, пробираясь сквозь толпу. Она баюкала проснувшуюся сестренку, и на её бледном лице, обычно скованном усталостью и страхом перед мужем, сейчас отражалось нечто ошеломительное.

— Итан... — она протянула руку и осторожно коснулась его щеки. — Ты... ты был как настоящий мастер. Я слушала и не могла поверить, что это мой сын. Твой голос... он такой сильный.

— Спасибо, мама, — тихо ответил Итан. В этот раз, обнимая её, он не чувствовал привычного желания сжаться в комок. Он чувствовал, что он — больше, чем просто сын Калеба. Он был Голосом.

— Я горжусь тобой. Очень, — прошептала Дорис, и Итан увидел, как по её щеке скатилась слеза.

Альфред подошел к нему, когда Дорис отошла к Брайану. Он выглядел непривычно взволнованным: дыхание было сбивчивым, а в глазах застыло выражение, которое Итан не мог расшифровать. Альфред сделал шаг вперед, порывисто протянул руки, но в последний момент замер, словно вспомнив, что перед ним не грубая заготовка из дерева, а тончайшее, драгоценное стекло.

Он обнял Итана — не крепко, как обычно обнимаются мальчишки, а бережно, почти невесомо, лишь обозначая опору своими сильными руками, боясь ненароком разрушить это сияние, исходящее от друга.

— С дебютом, Принц, — выдохнул он прямо в ухо мальчику, и голос его заметно дрогнул. — Ты сделал это. Ты... ты заставил их плакать.

В груди Альфреда в этот момент ворочалось странное, жгучее чувство, которое он никак не мог классифицировать. Оно пугало своей силой. Глядя на преобразившегося Итана, Альфред чувствовал не только радость, но и острую, почти болезненную потребность заслонить его собой от всего мира, спрятать этот хрупкий свет там, где никто не сможет его коснуться. Он привычно списал это на «боевое братство» и ответственность за младшего, но маленький огонек внутри больше не гас, согревая его изнутри непривычным, пугающим теплом.

Авелин захлопала в ладоши, призывая всех к порядку.

— Молодцы! А теперь, дорогие мои, Праздник Луны продолжается! Все по домам — нас ждут лепешки и лунная вода!

Итан шел к дверям, чувствуя, как внутри него все еще звучит та самая тишина, которую он сумел приручить. Это был его вечер. Его первый настоящий шаг в большой мир.

* * *

На крыльце школы Сия и Терен остановились, поправляя тяжелые корзины. Ночной воздух, пахнущий талым снегом и дымом, бодрил после душного класса. Сия, закинув на плечо ремень кувшина, кивнула в сторону южной части поселка.

— Мы с Тереном берем на себя нижнюю дорогу, — она бросила быстрый взгляд на Брайана, который бережно перехватил свою корзину. — А вы идите по верхней тропе, там дома стоят теснее, быстрее управитесь. Только... — Сия вдруг замерла, глядя на огромный серебряный диск над лесом, и в её глазах проскользнула лукавая искра. — Брайан, вы только не говорите Авелин сразу, что луна сегодня слишком красивая. А то она у нас натура поэтичная, может и не уснуть до рассвета.

Терен тихо хохотнул, подмигнув доктору. Авелин, быстро запахнув шаль, сделала вид, что очень занята проверкой чистоты стаканов в корзинке, но кончики её ушей, не скрытые платком, заметно порозовели.

— Идите уже, шутники, — пробормотал Брайан, чувствуя, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Мы встретимся у ворот Дома.

Когда друзья скрылись в тени деревьев, Брайан и Авелин двинулись вверх по склону. Снег под ногами поскрипывал, а в небе, чистом и глубоком, висел серебряный серп, заливающий тропинку холодным молочным светом.

Они заходили в дома один за другим. В семье мельника их ждали не только двое учеников Авелин, но и их крошечная сестренка, которая едва научилась ходить. Авелин опустилась на колени прямо на земляной пол, прикрытый циновкой, и протянула малышке кусочек лепешки.

— Смотри, какая маленькая луна у тебя в руках, — прошептала она, наливая воду в стаканчик. — Видишь, как она искрится? Это значит, что ты будешь расти крепкой, как весенняя трава.

В другом доме, у вдовы кузнеца, Авелин долго вглядывалась в воду для старшего сына, Марка.

— Вода спокойная и глубокая, Марк. Луна говорит, что твое терпение поможет тебе обуздать любой металл. Ты будешь хорошим мастером, как твой отец.

Брайан наблюдал за ней со стороны. В каждом доме Авелин преображалась: её голос становился мягче, движения — увереннее. Она знала каждого ребенка, каждую их тайну и каждый страх. Для него эта связь казалась чем-то запредельно важным.

На обратном пути, когда в корзинке осталась последняя лепешка, они остановились у старого колодца. Брайан посмотрел на Авелин.

— Кажется, я остался последним в очереди за предсказанием. Неужели доктору не положено немного вашей магии?

Авелин рассмеялась, поправляя шаль, но в её смехе послышалась легкая дрожь.

— Брайан, это же детское развлечение. Вы ведь верите только в то, что можно рассмотреть под микроскопом.

— Сегодня — я верю вашим словам, — серьезно ответил он.

Авелин вздохнула и налила остатки воды в его кружку. Она склонилась над ней, и лунный свет отразился в воде, но поверхность долго не могла успокоиться. Какая-то случайная рябь дробила серебряный диск на острые, неприятные осколки.

В этот момент в голове Авелин снова всплыл разговор с Сией. Сестра вскользь упомянула о «той самой женщине», чье письмо перевернуло покой доктора. Авелин не видела почерка, не знала слов, но само существование этой тени из его прошлого заставляло её сердце сжиматься. В груди возникло странное чувство — тяжелое и холодное, будто она нечаянно проглотила кусочек льда. Ей вдруг стало не по себе от мысли, что Брайан, такой настоящий здесь, под этой луной, связан невидимыми нитями с той далекой и опасной жизнью, где люди страдают от «медленной смерти». Ей хотелось бы защитить его от этой тьмы, но она понимала, что эта битва принадлежит только ему.

— Ну, что там? — тихо спросил он.

Авелин заставила себя поднять взгляд. Её лицо оставалось спокойным, но в глубине зрачков застыла тревога, которую она не могла объяснить даже самой себе.

— Вода говорит... — она замолчала на секунду. — Что у вас получится всё, что вы задумали, Брайан. Только помните: иногда отражение в воде — это просто игра света, а не истинный путь. Ищите тот огонь, который не гаснет, даже когда луна уходит.

Она быстро отвела взгляд, чувствуя, как неловкость повисла между ними. Её слова прозвучали почти как предостережение.

— Спасибо, Авелин, — серьезно ответил он. — Я постараюсь не обмануться.

Они пошли обратно к Дому в тишине. Авелин крепче прижимала к себе пустую корзинку, словно та могла защитить её от холодных мыслей. Ощущение того, что Брайан ведет какую-то свою, скрытую игру ради призраков прошлого, теперь пульсировало в ней в такт шагам, лишая этот праздничный вечер былой легкости. Она чувствовала, как между ними, вопреки физической близости, выросла невидимая стеклянная стена.

Брайан, привыкший улавливать малейшие изменения в состоянии своих пациентов, не мог не заметить, как сжались её плечи под шалью. Он остановился, и Авелин, пройдя по инерции пару шагов, тоже замерла.

— Авелин, — позвал он мягко. — Кажется, мы забыли самое главное. Мы раздали праздник всем, но совсем обделили себя.

Он заглянул в корзинку и достал ту самую последнюю лепешку, которая дожидалась своего часа на дне.

— Сия и Терен не простят нам, если мы нарушим традицию, — Брайан осторожно, стараясь не касаться её пальцев, разломил светлый хлеб пополам и протянул ей большую часть. — К тому же, я слышал от Итана, что лепешку нельзя съесть просто так. Нужно загадать желание.

Авелин посмотрела на протянутую половину хлеба. В лунном свете он казался почти белым, посыпанным звездной пылью. Она приняла угощение, и тепло печеного теста, всё еще хранившееся в самой сердцевине, немного согрело её озябшие пальцы.

— Вы правы, — ответила она, и напряжение в её голосе начало медленно таять. — В этом Доме не принято оставлять желания невысказанными. Хотя бы про себя.

— Тогда давайте так, — Брайан чуть улыбнулся, глядя не на неё, а на далекие огни поселения внизу. — Мы загадаем что-то, что не касается планов, соборов или прошлого. Что-то... для этого момента.

Они одновременно откусили по кусочку. Лепешка была пресной, но с тонким послевкусием дикого меда и полевых трав. Авелин закрыла глаза, стараясь сосредоточиться на простом желании — чтобы этот покой, этот запах талого снега и присутствие человека рядом не исчезли под напором грядущих бурь.

Брайан доел свою часть и посмотрел на неё. В его взгляде не было той расчетливости, с которой он чертил свадебные схемы. Было лишь искреннее, глубокое восхищение женщиной, которая научила его видеть магию в стакане воды.

— Моё уже сбылось, — тихо произнес он. — Я здесь. С вами. И мне больше не хочется никуда бежать.

Авелин на мгновение замерла, глядя на него широко открытыми глазами. В тишине ночи его слова прозвучали слишком искренне, слишком весомо. Она почувствовала, как та самая «стеклянная стена» рассыпалась в прах, но вместо того чтобы смутиться, она вдруг почувствовала прилив необъяснимой, почти детской легкости.

Она негромко хихикнула, а затем и вовсе рассмеялась — чистым, звонким смехом, который, казалось, спугнул тени у старого колодца.

— Ох, Брайан, что вы такое говорите? — она весело покачала головой, слизывая крошку лепешки с губы. — Доктор, человек науки, спаситель жизней — и вдруг признается, что его предел мечтаний на сегодня — это сухая лепешка и компания провинциальной учительницы на морозе? Вы безнадежный романтик, оказывается, и никакие медицинские справочники вас не исправят!

Она чуть подтолкнула его локтем, призывая двигаться дальше, и в этом жесте было столько простого, дружеского тепла, что Брайан сам не заметил, как начал улыбаться во весь рот.

— Идемте уже, господин философ, — добавила она, всё еще посмеиваясь. — Пока вы окончательно не замерзли и не начали гадать на сосульках. Нас, наверное, уже заждались, а Сия наверняка уже придумала десяток новых шуток в наш адрес.

Они двинулись к Дому, и теперь их шаги звучали в унисон. Праздничная легкость вернулась, но теперь она была другой — не той, что в начале вечера. Это была радость двух людей, которые поняли, что даже в тени больших и мрачных планов можно найти момент, чтобы просто посмеяться вместе под огромной мартовской луной.

* * *

Когда шум праздника внизу окончательно стих, а Фрида, устало махнув брату рукой, ушла в их общую комнату, Альфред прокрался в свою прежнюю спальню, где теперь жил Итан. Он двигался бесшумно, как тень, прижимая к груди две лепешки, которые ему удалось стащить с кухни под шумок, и кувшин с «лунной водой».

Итан сидел на краю кровати, всё еще взбудораженный после спектакля. В неярком свете луны, падавшем из окна, его лицо казалось почти прозрачным.

— Гадание на воде — дело серьезное, — негромко, но авторитетно заявил Альфред, присаживаясь на вязаный коврик и расставляя стаканы. — Правила просты: сначала пьешь глоток, чтобы вода признала тебя своим, а потом ловишь луну в стакане. Что разглядишь в отражении между бликами — то и сбудется.

Они долго сидели на полу, склонившись над стаканами. Тишина комнаты наполнялась их негромким смехом, когда в колышущейся воде им «чудились» то горы золота, то чертежи невероятных летающих машин, то огромные сады с вечными яблоками. Итан смеялся так искренне и открыто, что Альфред то и дело забывал смотреть в воду. Он замирал, глядя на то, как лунный свет играет на ресницах мальчика, как подрагивают его плечи. Альфреду на мгновение до боли захотелось протянуть руку и коснуться его щеки — просто чтобы убедиться, что это не очередной театр теней, что Итан настоящий, теплый и живой.

— А еще можно загадать желание, — добавил Альфред, и его голос внезапно стал глуше, потеряв прежнюю уверенность. — Ешь лепешку, запиваешь водой и думаешь о самом важном. Только об одном, Итан. Самом-самом.

Они ели в тишине. Слышно было только, как за окном потрескивает на морозе старое дерево. Каждый думал о своем. Альфред жевал сухую лепешку, чувствуя, как в горле встает ком. Его желание было коротким и острым, как его любимый нож для резьбы, но он боялся даже мысленно облечь его в слова.

— Что ты загадал? — спросил Итан, вытирая губы и с любопытством заглядывая другу в глаза.

— Нельзя говорить, — отрезал Альфред чуть резче, чем хотел. — А то рассыплется. Не сбудется.

Наступила неловкая, звенящая пауза, в которой отчетливо слышалось лишь прерывистое дыхание Итана и глухие удары сердца самого Альфреда. Воздух в комнате словно стал плотнее, пропитавшись запахом хвои и тем особым электричеством, от которого кончики пальцев Альфреда начинали неметь. Он чувствовал, как внутри него всё сжимается от невысказанных слов, как потяжелели его руки, которыми он теперь не знал куда деться. Его пугало это внезапное волнение — Альфред, привыкший к точности движений и холодному расчету, вдруг ощутил себя неуклюжим и уязвимым. Он понимал: если он останется здесь, в этой обманчиво-тихой лунной близости еще на минуту, то может совершить какую-нибудь глупость, которая навсегда разрушит их хрупкое равновесие

Он поднялся, собираясь уходить, но на самом пороге замер, словно удерживаемый невидимой нитью. Обернувшись, он снова подошел к Итану и осторожно, почти благоговейно, обнял его. Альфред обнял его так, словно защищал это «тончайшее стекло» от всего мира — бережно, создавая опору, в которой была и гордость, и невысказанное признание.

— Еще раз с победой тебя. Ты был лучшим Принцем из всех возможных, — негромко сказал он, и его голос, обычно твердый, сейчас звучал непривычно мягко.

Итан несмело обнял его в ответ, на секунду доверчиво уткнувшись носом в плечо Альфреда. От мальчика пахло пылью старой ширмы, книгами и совсем чуть-чуть — тем самым маслом кедра, которое Альфред подарил ему.

— Спасибо, Альфред... — выдохнул Итан, и Альфред почувствовал его теплое дыхание сквозь ткань рубашки. — Спасибо, что ты был рядом всё это время. Спасибо, что у меня есть такой друг, как ты.

Слово «друг» ударило Альфреда под дых сильнее любого кулака в уличной драке. Оно выбило воздух из легких, оставив после себя лишь саднящую, звенящую пустоту. Альфред медленно отстранился, чувствуя, как внутри всё замерло.

— Друг? — переспросил он, и это слово показалось ему на вкус горьким, как древесная кора. Он заставил себя выдавить кривую, надтреснутую улыбку. — Да... Точно. Друг.

В голове Альфреда в этот момент царил хаос. Он смотрел на Итана — на его сияющие глаза, на его хрупкость — и понимал, что это чувство внутри него уже давно переросло простую дружбу. Но за этим пониманием пришел ледяной страх. Он видел, как Итан медленно оживает, как он начинает доверять людям после ужасов, пережитых с отцом. Альфред больше всего на свете боялся всё испортить, испугать своего «Принца» этим новым, пугающим и тяжелым чувством, которое ворочалось в груди. Он не мог позволить себе разрушить ту безопасность, которую Итан нашел в его присутствии.

— Тебе пора спать, — быстро проговорил Альфред, пряча руки в карманы, чтобы Итан не заметил, как они дрожат. — Завтра будет длинный день.

Прислонившись спиной к закрытой двери в темном коридоре, Альфред стоял, не шевелясь. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а в ушах всё еще звенело это мягкое, искреннее «друг».

Он смотрел в окно на далекую, равнодушную луну. Желание, которое он только что загадал над лепешкой, теперь казалось ему нелепой, опасной ошибкой. Альфред вспомнил ту тягучую, пыльную горечь, которую он чувствовал, когда осознал свои чувства к Брайану — чувства, которым никогда не суждено было стать чем-то большим. Тогда он сумел загнать их в самый дальний угол души. Но Итан... Итан был другим. Он был здесь, за этой дверью, такой близкий и такой нуждающийся в защите.

Альфред сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. «Только не снова», — пронеслось в голове. Он видел в глазах Итана доверие — чистое, как талая вода, и понимал, что одно неверное движение, один слишком долгий взгляд или признание, сорвавшееся с губ, могут разрушить всё. Итан только-только перестал вздрагивать от громких звуков. Он нашел в Альфреде свою тихую крепость, место, где можно было просто дышать и быть собой.

«Значит, буду другом», — приказал себе Альфред, и эта мысль отозвалась в груди резкой, холодной судорогой. — «Просто другом. Я справлюсь. Я уже это делал».

Он заставил себя оттолкнуться от двери и зашагал по коридору к комнате Фриды. Каждый шаг давался ему с трудом, словно он шел против ледяного ветра. Альфред твердо решил: он утопит это жгучее чувство в себе раньше, чем оно успеет прорасти. Он станет для Итана самой прочной сталью, самой надежной опорой, и никто никогда не узнает, какой ценой ему дается эта спокойная, выверенная дистанция.

Луна за окном продолжала сиять, освещая пустой коридор, но для Альфреда праздник закончился. Началась долгая, тихая работа по спасению доверия своего Принца.