11. Голоса и тени

Тишина в комнате доктора была тяжелой и холодной, как сталь хирургического скальпеля. Он открыл глаза ровно за пять минут до рассвета. Тело само знало этот час — время, когда ночные страхи сменяются дневными заботами.

Брайан лежал неподвижно, закинув руку за голову. В легких привычно свербило. Пальцы машинально потянулись к тумбочке в поисках пачки сигарет, но наткнулись лишь на полированное дерево. Ломка без никотина была похожа на фоновый шум — раздражающий, выматывающий, заставляющий мысли метаться. Ему чудилось, что в комнате всё еще стоит едкий, липкий запах «Золотого Льва» — смесь дорогого табака, селективного парфюма и тяжелых ароматов изысканных блюд, которыми пропитались его вещи после вчерашнего визита в этот шикарный ресторан.

Этот фантомный запах принес с собой образ Трисс.

Перед глазами всплыло её лицо — исхудавшее под слоем дорогой пудры, с лихорадочным блеском в глазах. Она смотрела на него из-за столика, застеленного белоснежной скатертью, и этот взгляд резал Брайана без ножа. Прошло всего пять месяцев с их расставания. Полгода назад он еще думал, что они справятся, а теперь она сидела рядом с Оливером, сияя бриллиантами, которые купил ей его враг. Брайан стиснул зубы до боли в челюсти. Вина перед ней была острой и свежей. Он обязан её вытащить из-под влияния Оливера. Он почувствовал, что не имеет права игнорировать это, даже если она сама выбрала этот золоченый плен.

Он перевернулся на бок, пытаясь отогнать видение, и вдруг замер. Подушка пахла иначе. Сквозь запах лекарств и старой бумаги пробивался тонкий, едва уловимый аромат гортензий.

Запах Авелин.

Память тут же подбросила вчерашнюю сцену у лестницы. Темный коридор, дрожащий свет свечи в её руке и его собственный голос, прозвучавший так жалко: «Можно мне... могу я вас обнять?».

Брайан зажмурился от острого чувства неловкости. Он гость в этом доме — позволил себе нарушить все границы. Он помнил, как она была хрупка в его руках, помнил тихий шепот её голоса: «Конечно, Брайан». Она назвала его по имени. Без «доктора».

Внутренний голос тут же отозвался холодным скепсисом. «На что ты рассчитываешь? — шептал он. — Ты только что видел женщину, которую любил годами, в руках врага. Ты не имеешь права на этот покой. Ты притащил в этот чистый дом яд Оливера и тень своего позора».

Это было похоже на предательство — и по отношению к Трисс, и к Авелин. Разве мог он осквернить её своей близостью, когда его жизнь превратилась в руины?

Брайан резко сел на кровати, растирая лицо ладонями. Пальцы всё еще пахли антисептиком, но в памяти жило тепло её шали.

— Приди в себя, — прошептал он в пустую комнату. — У тебя есть работа. У тебя есть дети. У тебя есть Оливер, который ждет твоего следующего шага.

Он встал, чувствуя, как ломка заставляет его движения быть резкими, дергаными. Ему хотелось курить так, что сводило желудок, но вместо этого он подошел к умывальнику и плеснул в лицо ледяной водой.

Брайан медленно застегивал пуговицы халата, одну за другой, словно проверял плотность звеньев в кольчуге. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Сегодня он не мог позволить себе ни единой слабины — ни во взгляде, ни в жесте. Вчерашний Брайан, который в полумраке коридора почти умолял об объятии, должен был остаться там, в ночных тенях. Тот человек был слаб, измотан запахом сигарет Оливера и видом Трисс, сияющей в «Золотом Льве», как дорогая витрина.

Но утренний Брайан был врачом. И только врачом.

Он критически осмотрел свое отражение в зеркале. Расправил воротник, пригладил волосы. Холодная вежливость — вот его лучшая защита. Он вернет ту спасительную дистанцию, которая защитит этот Дом от радиации его прошлого.

«Вы — хозяйка и уважаемая учительница в этом доме, я — ваш гость и школьный доктор, — чеканил он про себя, словно заучивал мантру. — Между нами нет и не может быть ничего, кроме взаимного уважения и общего дела».

Он бросил быстрый взгляд в окно. Рассвет за окном не приносил облегчения. Небо было тяжелым, окрашенным в зловещий, густой цвет запекшейся крови, словно само пространство кровоточило. Праздник Луны неумолимо приближался, а вместе с ним — ощущение, что время ускоряется, затягивая петлю.

В горле снова запершило от нехватки табака. Брайан сглотнул сухую горечь и решительно взялся за ручку двери. Его рука на мгновение замерла. Он знал, что сейчас спустится вниз, и первый звук, который он услышит, будет легкий стук ножа о доску или тихий напев Авелин. И первый запах, который его встретит, будет запахом гортензий.

Ему придется пройти сквозь это, не дрогнув. Ему придется смотреть ей в глаза и видеть в них сочувствие, которое он теперь считал незаслуженным.

«Безупречность, — напомнил он себе, сжимая ручку до белизны в костяшках. — Сегодня ты должен быть безупречен. Ради её же блага».

Он открыл дверь и вышел в коридор. Половицы под его ногами не скрипели — он шел по-военному четко. Теперь он был готов. Его доспехи были застегнуты на все пуговицы, а сердце было надежно спрятано за стеной из профессионального долга и ледяного этикета.

По крайней мере, он очень хотел в это верить.

* * *

В библиотеке было зябко. Февральское солнце, бледное и бессильное, едва пробивалось сквозь высокие окна, затянутые морозными узорами. Итан сидел на полу, прислонившись спиной к теплой изразцовой печи, которая еще хранила ночной жар. На его коленях лежал тяжелый том старинных пьес.

Итан любил такие моменты. Будучи интровертом до мозга костей, он быстро утомлялся от шума и вечной суеты Дома. В школе было слишком много новых лиц, Бабушка Рико всегда требовала внимания к деталям, а в воздухе вторые сутки висело какое-то необъяснимое напряжение, которое он чувствовал кожей, но не мог расшифровать. Ему просто жизненно необходимо было спрятаться в пыльном покое стеллажей, где герои книг были понятнее и предсказуемее живых людей.

Тишину разорвал грохот двери и быстрые, тяжелые шаги.

— Итан! Ну ты и забился в нору, — Альфред ворвался в библиотеку, на ходу застегивая пуговицу на жилетке. Его щеки раскраснелись от беготни по этажам. — Я тебя по всему Дому искал, думал, ты помогаешь Терену с пересчетом крупы.

Итан вздрогнул, захлопывая книгу. Громкий голос Альфреда в этой тишине прозвучал как выстрел.

— Я... я просто хотел побыть в тишине, Альфред. Здесь тепло от печки.

Альфред шумно выдохнул и плюхнулся на пол рядом, бесцеремонно вытянув длинные ноги. Он мельком глянул на Итана. Тот сидел, обхватив колени руками, и его плечи были так сильно напряжены, что казались острыми углами. Итан упорно смотрел в пол, и Альфред заметил, как побелели его костяшки пальцев, вцепившихся в ткань брюк..

— Да ладно тебе, я же не ругаюсь. Слушай, Праздник Луны скоро. Бабушка ворчит, что нам, старшим, нужно показать какой-то пример школьникам. Давай спектакль поставим? Тебе же нравятся эти книжки, наверняка знаешь какую-нибудь крутую историю.

Итан замер. Сама мысль о том, чтобы выйти на середину залы, когда на тебя смотрят десятки глаз — и новые ребята, и Бабушка Рико — заставила его сердце испуганно екнуть.

— Спектакль? — он покачал головой, вжимаясь спиной в теплые изразцы. — Нет, Альфред. Я не смогу. У меня... у меня голос пропадет. Все будут смотреть. Я всё забуду и просто... просто опозорюсь.

Итан замер. Он медленно поднял глаза на Альфреда, и в них отразился почти физический страх. Он представил себя на возвышении в центре залы, сотни глаз, впивающихся в каждое его движение, и тишину, которая наступит, когда он забудет первую же строчку. Горло мгновенно пересохло.

Альфред замолчал. Он хмуро разглядывал свои широкие ладони, покрытые мелкими занозами после работы с деревом. Он перевел взгляд на полки, где тени от массивных шкафов ложились на пол длинными, неподвижными полосами, похожими на темные коридоры. Солнечный луч из окна подсвечивал только край пыльного ковра, оставляя остальную часть комнаты в мягком полумраке.

— А если тебя никто не увидит? — вдруг спросил Альфред. Его голос стал тише, а глаза азартно блеснули, когда он проследил за тем, как его собственная рука отбрасывает четкую тень на светлую стену.

Итан недоверчиво нахмурился, чуть отстраняясь от печи.

— Как это — не увидит? Это же спектакль.

— Теневой театр! — Альфред подался вперед, активно жестикулируя. — Понимаешь? Мы натянем белую простыню. Поставим сзади лампу. Ты будешь сидеть там, за ширмой. Тебя не будет видно, только тени на ткани. Мы с Фридой вырежем из картона фигурки — рыцарей, зверей, деревья. Мы будем ими управлять, двигать их по экрану, а ты...

Альфред на секунду запнулся, глядя на Итана.

— У тебя красивый голос, Итан. Честно. Спокойный такой. Ты будешь Голосом Автора. Или будешь озвучивать персонажей. Никто не увидит, как ты переживаешь. Только твой голос и наши тени. Будет здорово, клянусь!

Итан представил это. Защитный барьер из ткани. Темнота, в которой можно скрыться. И его слова, которые обретают форму на экране, превращаясь в сказку. Это не было страшно. Это было похоже на сон, в котором ты главный, но тебя не видят.

— Я... я мог бы написать про Принца, — шепнул Итан, и на его бледных щеках проступил робкий румянец. — Про того, который живет в лесу и боится выходить к людям... Но он находит друга.

— Вот! — Альфред с восторгом хлопнул себя по колену, подняв облако пыли. — Ты пишешь и говоришь, а мы с Фридой — твои руки. Мы сделаем такие декорации, Итан, нам все будут апплодировать. Сделаем?

Альфред во все глаза смотрел на Итана, нетерпеливо постукивая пальцами по колену. Было видно, что он сам в восторге от своей идеи и теперь ждет, когда эта искра перекинется на друга. Он не сводил с Итана прямого, обезоруживающего взгляда, и в этом напоре было столько бесхитростной готовности поддержать, что Итану стало трудно и дальше упираться в свои страхи. Альфред замер, смешно прикусив губу, словно боялся спугнуть согласие Итана неосторожным вздохом.

— Сделаем, — ответил Итан, и впервые за утро его улыбка была настоящей.

Альфред так резко выдохнул, будто всё это время не дышал. На его лице расплылась широкая, немного глуповатая улыбка, которую он тут же попытался скрыть, деловито потирая ладони. Ему хотелось вскочить и победно вскинуть руки, но он лишь осторожно, едва ощутимо толкнул Итана плечом, стараясь не нарушить ту хрупкую атмосферу доверия, что возникла между ними у теплой печки.

— Ну всё, Принц, — бодро сказал он, поднимаясь и протягивая Итану руку, чтобы помочь встать. — Считай, замок уже строится. Иди ищи свои пьесы, а я к Сие — выклянчу у неё самые яркие масляные лампы и попрошу помощи с подготовкой сцены.

Он дождался, пока Итан поднимется, и, прежде чем выйти, еще раз обернулся в дверях, подмигнув. В его взгляде не было привычного вызова — только тихая, довольная радость человека, который только что нашел что-то очень ценное.

* * *

Брайан толкнул дверь в мастерскую Сии. Внутри было жарко. Воздух казался плотным от запаха свежих стружек и столярного клея. Сия стояла у верстака, методично ошкуривая длинную рейку — будущую раму для театра Итана. Она работала сосредоточенно, не оборачиваясь на вошедшего.

Бабушка Рико сидела в углу на высоком табурете. Её острый взгляд мгновенно зафиксировал и дрожь в руках доктора, и то, как он то и дело касается пустого кармана.

— Сядь, Брайан, — не терпящим возражений тоном сказала она. — Ты похож на натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Слишком много мыслей для одной головы.

Брайан тяжело опустился на стул, уперев локти в колени. В мастерской не было вчерашнего запаха «Золотого Льва», здесь пахло честным трудом, но в горле у него всё равно стоял ком.

— Вы вчера сказали, что у вас есть идея, — глухо произнес он, глядя на свои исцарапанные костяшки. — Что мы будем делать? Я не могу просто сидеть и ждать, пока Оливер решит нанести следующий удар. Я видел Трисс... я не могу это так оставить. Она — часть моего долга, Рико.

Бабушка Рико хмыкнула, сложив узловатые руки на груди. Она не стала тратить время на утешения, которые Брайану были не нужны.

— Оливер — человек тщеславный. Он устроит из своей свадьбы триумф, чтобы окончательно утвердиться в своей власти над всеми вами. И ты, Брайан, должен быть там. Не гостем со стороны, на которого будут коситься, а кем-то, без кого этот вечер невозможен.

Брайан вскинул голову.

— Что вы предлагаете? После того, как я едва сдержался, чтобы не вцепиться ему в глотку за ужином?

— Именно. Тебе придется глотать желчь и продолжать играть роль его «старого друга». Гнуть спину, если потребуется. Оливер помешан на контроле, но он доверяет своей гордыне больше, чем фактам. Тебе нужно стать его правой рукой на этот вечер. Сделай так, чтобы он сам впустил тебя за кулисы праздника под предлогом помощи или советов.

Сия, не прерывая работы, добавила, коротким резким движением смахнув опилки с верстака:

— Оливер — как гнилое дерево. Снаружи лак, а внутри труха. Нам нужно подойти достаточно близко, чтобы понять, где именно этот ствол подточен сильнее всего.

Она обернулась к Брайану, вытирая руки о фартук.

— Пока дети будут здесь заняты своими тенями, мы будем следить за настоящими тенями во дворце Оливера. Но для этого ты должен быть внутри. Должен слышать, о чем он шепчется с гостями за закрытыми дверями.

Брайан сжал кулаки, чувствуя, как внутри снова поднимается глухое раздражение — и от ломки, и от необходимости пресмыкаться перед врагом.

— Стать его «другом» снова... Это будет похоже на добровольное отравление.

— Ты врач, Брайан, — отрезала Бабушка Рико. — Ты умеешь работать с ядами. Считай это долгой и сложной операцией без наркоза. На кону не только твоя честь, но и безопасность этого Дома. Оливер уже коснулся Итана своим «рецептом», и он не остановится, если почувствует слабину.

Брайан закрыл глаза, вдыхая запах опилок. План Рико был рискованным, почти невыполнимым для его нынешнего состояния, но это было лучше, чем просто медленно сходить с ума от бессилия.

— Я сделаю это, — выдохнул он.

* * *

Двор Семейного Дома застыл под тонкой коркой наста, который хрустел под тяжелыми ботинками Брайана. У скамьи, очищенной от снега, плотной группкой грелись дети.

Все трое были в теплой одежде. Итан, в объемном темно-синем пальто, принадлежавшем раньше Альфреду, казался в ней шире и увереннее. Плотный воротник закрывал шею, и на фоне грубой ткани его лицо уже не выглядело таким прозрачным. Он увлеченно махал руками, что-то объясняя, и его пальцы в шерстяных варежках быстро прорезали морозный воздух.

Альфред и Фрида завороженно следили за его движениями. Альфред щурился от солнца, засунув руки глубоко в карманы, а Фрида прижимала к груди альбом для рисования, на обложке которого застыли нарисованные углем причудливые деревья.

— Фрида, — позвал Брайан, подходя ближе. Изо рта вырвалось облачко пара.

Девочка вздрогнула и обернулась. Она ничего не ответила, лишь коротко и кротко кивнула Брайану, а затем быстро взглянула на Итана, словно извиняясь, что их разговор прерван.

— Пора заниматься, — мягко добавил Брайан. — Альфред, ты нам сегодня тоже понадобишься.

Они проводили Итана до дверей библиотеки. Он обернулся и одними губами произнес: «Удачи». Альфред кивнул ему в ответ и стоял, не двигаясь, пока Итан не скрылся за дверями, уходя искать свои сюжеты среди старинных томов.

Комната Фриды была заполнена вещами, которые жили своей тихой жизнью. Повсюду лежали раскрытые книги со сказками, листы с эскизами странных существ были приколоты прямо к обоям, а на подоконнике теснились баночки с засохшей краской.

Они устроились в круг прямо на ковре. Брайан положил перед собой блокнот, Фрида приготовила карандаш, а Альфред сел между ними.

— Начнем с артикуляционной гимнастики, — произнес Брайан, глядя на Фриду. — Попробуй повторить то, что мы делали в прошлый раз.

Фрида сосредоточенно вытянула губы, пытаясь извлечь звук, но в комнате воцарилась лишь напряженная тишина. Она судорожно вздохнула и быстро-быстро задвигала пальцами. Альфред тут же перехватил её жест, переводя для Брайана:

— Она говорит, что связки словно замерзли. Как будто там внутри всё еще лед.

Альфред произнес это механически. Его руки были готовы переводить дальше, но сам он сидел вполоборота. Раньше Альфред всегда старался поймать одобрительный взгляд Брайана, ловил каждое слово доктора с тем особым вниманием, в котором читалась явная симпатия. Он часто задерживал взгляд на руках Брайана или на его лице, когда тот объяснял методику лечения.

Сейчас всё было иначе.

Альфред смотрел на дверь. Его карие глаза то и дело соскальзывали с лица Фриды в сторону коридора. Он прислушивался. Даже когда Фрида снова заговорила на языке жестов, Альфред отреагировал с секундной задержкой, потому что в коридоре послышался отдаленный скрип — возможно, Итан прошел по библиотечному залу.

— Альфред? — Брайан внимательно посмотрел на юношу. — Что она сказала сейчас?

— А? — Альфред моргнул, возвращаясь в реальность. — Она... она спрашивает, можно ли ей сегодня вместо чтения вслух просто порисовать сюжеты, которые придумал Итан. Чтобы лучше их представить.

Он снова покосился на дверь, и в этом коротком движении было столько нетерпения и скрытого беспокойства, что Брайан на секунду отложил карандаш. Альфред больше не искал его общества. Всё его присутствие здесь казалось лишь формальностью, пока там, за двумя стенами, Итан перелистывал страницы книг.

Брайан медленно кивнул, делая пометку в блокноте. Он чувствовал, как Альфред буквально физически рвется из комнаты — юноша напоминал натянутую струну, и каждое его движение, каждый наклон головы выдавали желание оказаться в библиотеке.

— Хорошо, — мягко произнес Брайан, обращаясь напрямую к девочке. — Мы можем изменить план. Если визуализация сюжетов Итана поможет тебе расслабиться, Фрида, давай сегодня сосредоточимся на рисунках.

На её лице отразилось заметное облегчение. Она быстро посмотрела на Альфреда, который всё еще сидел вполоборота к двери, а затем снова перевела взгляд на Брайана.

Уголок её губ едва заметно дрогнул. Фрида медленно вывела карандашом на полях своего альбома крошечную фигурку рыцаря в тяжелых доспехах, который застыл на часах у входа в книжную башню.

Брайан поднял глаза от блокнота и перехватил этот взгляд. Между ними повисла та самая понимающая тишина, которая не нуждалась в словах или жестах. Фрида чуть приподняла брови, указывая глазами на затылок Альфреда, и в её ясных глазах на секунду промелькнула лукавая, сестринская искорка. Она явно забавлялась тем, как сильно их «сурдопереводчик» прирос мыслями к коридору.

Брайан едва заметно, почти призрачно улыбнулся ей в ответ. Это было молчаливое признание очевидного: Альфред здесь лишь телом, а его мысли уже давно ушли «искать сюжеты» вместе с Итаном.

Альфред, не заметив их безмолвного диалога, лишь нетерпеливо кивнул.

— Да, это отличная идея, Брайан. Сюжеты у него... ну, они вдохновляют. Фрида точно лучше справится, если будет их видеть.

Он снова покосился на дверь, и Фрида, не удержавшись, заговорщицки прижала палец к губам, глядя на Брайана. Тот ответил ей коротким кивком. В этот момент доктор и его маленькая пациентка понимали друг друга гораздо лучше, чем их встревоженный друг, чей мир теперь вращался вокруг бледного мальчика в синем пальто.

* * *

Вечерний свет в медицинском кабинете Брайана был холодным и чистым. Пахло спиртом, сушеными травами и чем-то металлическим. Итан сидел на краю высокой кушетки, вцепившись пальцами в край простыни. Он чувствовал себя здесь беззащитным, несмотря на то, что Брайан всегда был предельно вежлив.

Альфред шел по коридору, неся в руках простынь, которую он выпросил у Бабушки Рико для теневого театра, — он хотел спросить у доктора какое-нибудь средство от пятен на ткани. Он уже занес руку, чтобы постучать, но заметил, что дверь приоткрыта на пару сантиметров. Изнутри донесся негромкий, сосредоточенный голос Брайана.

— Итан, нужно снять рубашку. Мне нужно обновить повязки на запястьях и посмотреть, как заживает спина. Мазь подействует, только если кожа будет чистой.

Альфред замер. Что-то в тоне Брайана — слишком профессиональном, слишком серьезном — заставило его не стучать, а невольно прильнуть к щели.

Он увидел, как Итан медленно, с явным усилием, начал расстегивать пуговицы. Его руки подрагивали. Когда ткань соскользнула с плеч, Альфред почувствовал, как воздух застрял у него в горле.

На бледной, почти прозрачной коже Итана расцветали страшные отметины. На запястьях — багровые, переходящие в синеву следы от грубой веревки, въевшиеся в плоть. Но хуже всего была спина. Там, где должна была быть гладкая кожа, тянулись неровные, рваные полосы — старые шрамы, вперемешку со свежими, желтоватыми синяками.

— Тише, не бойся, — Брайан надел перчатки и взял баночку с густой темной мазью. Его движения были точными, сухими. — Это будет немного щипать. Калеб... он не жалел сил, верно?

Итан вздрогнул, когда холодные пальцы врача коснулись его лопатки. Он закусил губу, глядя в пол.

— Он говорил... что так выбивает из меня дурь. Что я должен быть благодарен за науку.

— Никто не должен быть благодарен за боль, Итан, — Брайан аккуратно втирал мазь в рваный шрам. — Я дам тебе настойку, чтобы ты лучше спал. Глубокие гематомы уходят долго, но мы справимся.

Альфред, стоя за дверью, почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Его кулаки сжались так крепко, что едва не разорвали старую ткань простыни. Он смотрел на эти следы и видел в них не просто раны — он видел каждое мгновение ужаса, который Итан пережил в одиночестве. Ему хотелось ворваться внутрь, накрыть Итана собой, спрятать от всего мира... и одновременно найти Калеба и сделать с ним нечто такое, от чего содрогнулся бы даже Брайан.

Но он остался на месте. Если он сейчас обнаружит себя, Итан сгорит от стыда. Итан так долго и тщательно прятал эти шрамы под закрытой одеждой не для того, чтобы Альфред увидел его таким — сломленным, помеченным чужой жестокостью.

— Спасибо, — прошептал Итан, когда врач помог ему снова накинуть рубашку. — Можно я... я пойду?

— Иди. И постарайся не носить тяжести.

Альфред отшатнулся от двери в тот самый момент, когда щелкнула ручка. Он едва успел втиснуться в узкую нишу между тяжелым шкафом и стеной, вжимаясь спиной в холодный камень. Сердце колотилось в горло, заглушая звуки шагов. Дверь кабинета скрипнула, выпуская в коридор струю воздуха с запахом мази и металла.

Итан вышел, опустив голову так низко, что светлые волосы полностью закрыли его лицо. Он шел медленно, странно оберегая верхнюю часть тела, словно каждое движение заставляло невидимые нити под его рубашкой натягиваться и рвать плоть. Его руки были глубоко спрятаны в рукава, пальцы судорожно сжимали ткань. Он казался уменьшившимся в размерах, хрупким, как обгоревший лист бумаги, который рассыплется от малейшего дуновения.

Альфред смотрел ему в спину, и привычный мир вокруг него начал меняться. Белая простынь в его руках, которую он еще десять минут назад считал важной частью их «спектакля», теперь казалась непосильно тяжелой. Он чувствовал ее грубую фактуру, и сама мысль о том, что такая ткань может коснуться чьих-то ран, вызывала у него приступ тошноты.

В голове Альфреда, как в испорченном калейдоскопе, всплывали детали увиденного: багровые кольца на тонких запястьях, рваные полосы на лопатках. Он вспомнил, как сегодня утром Итан улыбался, когда они обсуждали декорации, и эта улыбка теперь жгла Альфреду память. Он смотрел на эту улыбку и не знал, что под ней — карта из шрамов, выжженная чьей-то тяжелой рукой.

Имя «Калеб», произнесенное Брайаном, застряло у Альфреда в мозгу, как зазубренный осколок. Он не знал его лично, но внутри него, где-то в самом низу живота, заворочалось темное, глухое рычание. Оно было холодным и острым, как сталь его рабочего инструмента. Кулаки Альфреда сжались сами собой, костяшки побелели, а перед глазами на мгновение поплыли кровавые пятна.

Итан скрылся за поворотом, его шаги затихли, но Альфред всё еще стоял в тени, не в силах пошевелиться. В груди, там, где раньше было просто любопытство к новому мальчику, что-то дрогнуло. Словно тяжелая, горькая бабочка медленно расправила свои крылья, наполняя легкие свинцом.

Он посмотрел на свои ладони — широкие, огрубевшие от работы с деревом и камнем, привыкшие к силе и напору. И вдруг его прошиб холодный пот. Альфред представил, как он мог бы случайно хлопнуть Итана по плечу в порыве радости или грубо схватить за руку, увлекая за собой. От этой мысли его передернуло.

«Тончайшее стекло», — пронеслось у него в голове. Альфред прислонился затылком к холодной стене и закрыл глаза. В этой темноте он дал себе клятву — безмолвную, тяжелую, как могильная плита. Он больше никогда не позволит себе ни одного резкого жеста рядом с этим мальчиком. Никакого давления. Никакой силы.

Когда Альфред наконец вышел из ниши, его походка изменилась. Она стала осторожной, почти бесшумной. Он посмотрел на дверь кабинета Брайана, затем туда, где исчез Итан. Ярость к неизвестному Калебу всё еще тлела в нем, но над ней теперь росло другое чувство — благоговейная, почти болезненная тишина.