15. Верность и ярость

Кабинет Брайана был залит неярким дневным светом, в котором кружились миллиарды пылинок. Доктор сидел, низко склонившись над разложенными на столе медицинскими журналами, присланными последним обозом из столицы. Его палец медленно вел по строчкам статьи в «Вестнике клинической психиатрии».

— «Функциональная афония... патологический блок на уровне гортани при сохранности физиологического аппарата...» — пробормотал он себе под нос, щурясь от мелкого шрифта.

Он искал это описание долго. До сих пор он лечил Фриду как пациента с поврежденными связками: полоскания, прогревания, гимнастика. Но статья безжалостно утверждала: если корень немоты лежит в «черном ящике» памяти, никакие полоскания не помогут. Нужна была комплексная терапия: проработка самой травмы через осознание, медикаментозная поддержка и постепенная «разблокировка» голоса — от едва слышимого выдоха к шепоту, и только потом к словам.

Брайан решительно перечеркнул свой старый план занятий. Теперь страницы его блокнота заполнили новые схемы. Он так глубоко ушел в расчеты дозировок седативных настоев, что не услышал, как скрипнула дверь.

— Брайан, вы снова забыли, что живым людям нужно топливо, — раздался мягкий голос Авелин.

Он вздрогнул и поднял голову. Авелин стояла в дверях, бережно удерживая поднос. От небольшой миски с супом поднимался густой пар, пахнущий чечевицей и копченостями.

— Вы пропустили обед, — она подошла ближе и аккуратно поставила еду на единственный свободный от бумаг край стола. — На кухне уже почти ничего не осталось, Терен ворчал, что мне пришлось выскребать остатки из котла специально для вас.

Брайан потер переносицу, чувствуя, как от запаха еды желудок отозвался голодным спазмом.

— Спасибо, Авелин. Я... я просто наткнулся на кое-что важное. Кажется, я наконец понял, почему мы топчемся на месте с Фридой.

Авелин задержалась на секунду, глядя на его лихорадочно блестящие глаза и испачканные чернилами пальцы. Ей хотелось сказать что-то еще, возможно, напомнить о вчерашнем вечере у колодца, но она лишь поправила салфетку на подносе.

— Поешьте, пока горячее, — тихо сказала она. — Фрида сейчас у себя. Она ждала вас час назад, но Альфред сказал, что «доктор, должно быть, строит новый мир в своей голове».

Брайан коротко рассмеялся, качая годовой.

— Альфред, как всегда, зрит в корень. Спасибо за заботу, Авелин.

Когда она вышла, комната на мгновение показалась ему пустой. Он быстро съел суп, почти не чувствуя вкуса — все его мысли уже были там, в темных закоулках памяти девочки, которая молчала шесть лет. Отодвинув поднос, Брайан взял чистый лист бумаги и глубоко вздохнул. Ему предстояло стать не просто врачом, а проводником через ад, который Фрида носила внутри себя.

Он поднялся, поправил манжеты рубашки и вышел из кабинета, направляясь к комнате близнецов.

* * *

В комнате близнецов пахло стружкой и подсохшими красками. Альфред сидел на подоконнике, остервенело шлифуя какой-то деревянный брусок — движения были резкими, рваными, совсем не похожими на его обычную медитативную работу. Фрида сидела на кровати, перебирая в руках лоскутки ткани, но её взгляд был устремлен в пустоту.

— А где Итан? — Брайан остановился в дверях, оглядывая комнату. — Обычно вы втроем, как неразлучники.

Альфред даже не поднял головы. Стружка посыпалась на пол.

— Не знаю, — буркнул он. — Я ему не нянька. У него своя голова на плечах, пусть сам решает, где ему пропадать.

Брайан нахмурился. Напряжение между ними можно было потрогать руками.

— Вы поссорились? — он перевел взгляд на Фриду. Девочка лишь растерянно развела руками и быстро вывела в своем блокноте: «Альфред молчит с самого завтрака. Я не знаю, где Итан».

— Ясно, — вздохнул Брайан. Он прошел в центр комнаты и положил руку на плечо Альфреда. — Альфред, выйди, пожалуйста. Мне нужно позаниматься с Фридой наедине. Сегодняшний урок будет... специфическим.

Альфред бросил на доктора быстрый, колючий взгляд, но спорить не стал. Он спрыгнул с подоконника, сунул нож в чехол и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. В комнате повисла тяжелая, ватная тишина.

Брайан сел на стул напротив Фриды. Он заговорил не сразу. Используя те немногие жесты, которым его научил Альфред, он попросил её сосредоточиться.

— Фрида, мы долго лечили твое горло. Но твои связки здоровы. Проблема не в них, — он заговорил очень тихо, почти шепотом. — Проблема в том, что когда-то давно ты закрыла дверь внутри себя. И за этой дверью спрятан крик, который так и не вырвался наружу.

Фрида замерла. Её пальцы, судорожно сжимавшие лоскуток, побелели. Она замотала головой, её глаза расширились, в них плеснулся первобытный, ледяной ужас. Она схватила карандаш и быстро, ломая грифель, написала: «НЕТ. НЕ НАДО. Я ЗАБЫЛА».

— Ты не забыла, — Брайан подался вперед, накрыв её ладонь своей. — Ты просто заперла это в подвале. Шесть лет назад. Когда тебе было десять. В тот день, когда дом был пуст, а Оливер...

Фриду не просто «отбросило» — её вырвало из реальности с мясом. Тело девочки выгнулось в судороге, словно от удара током, и она резко выдохнула, но воздух застрял в гортани, превращаясь в плотный, удушливый ком. Стены комнаты, запах кедровой стружки и солнечные блики на полу — всё это исчезло, стерлось.

Для неё время схлопнулось. Фрида снова чувствовала спиной холод и щепки неструганых досок. Она снова ощущала на себе ту самую, невыносимую тяжесть, от которой нельзя было ни убежать, ни спрятаться. В ноздри ударил запах, который преследовал её в кошмарах шесть лет: смесь едкого табака, дешевого перегара и прогорклого пота. Над ней снова выросла тень Оливера — бесформенная, огромная, пожирающая свет.

Брайан видел, как лицо девочки стремительно сереет. Её глаза закатились, оставляя лишь узкую полоску белков, а пальцы впились в собственные предплечья так сильно, что на коже начали проступать багровые пятна.

Она попыталась крикнуть. Этот крик зародился где-то в самом низу живота, горячий и яростный, он поднялся к груди, расширяя ребра, и... разбился о невидимую преграду. Горло сковало стальным обручем, связки онемели, превратившись в безжизненные нити. В ушах Фриды стоял гул, похожий на грохот обрушивающейся шахты, заглушающий всё живое.

Из её глаз брызнули слезы — не горькие девичьи слезки, а раскаленная лава агонии. Фрида начала раскачиваться из стороны в сторону, всё быстрее и исступленнее. Это было страшно: она обхватила себя руками, будто пытаясь физически удержать свою душу, которая разлеталась на острые осколки.

Тихий, содрогающий всё тело плач за несколько секунд перерос в настоящую немую истерику. Фрида широко открывала рот, её челюсть дрожала от нечеловеческого напряжения, вены на шее вздулись, став похожими на тугие канаты. Лицо налилось пугающей краснотой, она задыхалась, хватала ртом воздух, но тишина вокруг неё оставалась абсолютной, мертвой. Это было разрушение человека изнутри — беззвучный взрыв, который крушил всё на своем пути.

Брайан чувствовал эту боль каждой клеткой своего тела. Ему казалось, что это его самого сейчас прижимают к грязному полу, что это его легкие горят от нехватки кислорода. Его руки дрожали, когда он пытался перехватить её бьющиеся в судороге кисти. Ему хотелось отвернуться, прекратить эту пытку, обнять её и пообещать, что они никогда больше не вернутся в этот подвал памяти. Но он знал: если он сейчас отступит, дверь закроется навсегда, похоронив Фриду под завалами этого ужаса.

— Фрида! Посмотри на меня! — Его голос сорвался на хрип, он крепко прижал её ладони к своей груди, туда, где гулко и быстро билось его собственное сердце. — Смотри на меня! Это я, Брайан! Ты здесь, в Доме! Дыши! Слышишь? Со мной! Вдох... и выдох!

Он почти физически вытаскивал её из бездны, заставляя фокусироваться на своем лице, на своих глазах, полных боли, но непоколебимой решимости. Фрида вцепилась в его рубашку, сминая ткань, и её пальцы дрожали так сильно, что Брайан боялся — она сейчас просто сломается, как сухая ветка.

Постепенно безумный ритм её метаний замедлился. Она обмякла, уткнувшись лбом в плечо Брайана. Этот беззвучный шторм не принес облегчения — он лишь вымотал её, оставив после себя ощущение выжженной пустыни и саднящую пустоту. Фрида не избавилась от боли, она просто обессилела от борьбы с ней. Тихие, редкие всхлипы теперь сотрясали её хрупкие плечи, а в глазах застыла такая бесконечная усталость, будто она в одиночку пыталась сдвинуть гору. Брайан понимал: то, что произошло сейчас, было лишь первой трещиной в монолите её молчания. Гнойник вскрыт, но ране еще предстояло долго и мучительно очищаться.

Брайан продолжал гладить её по волосам, чувствуя, как его собственная рубашка намокла от её слез. Он молчал, позволяя тишине в комнате снова стать безопасной, хотя бы на время.

— Это только начало, Фрида, — прошептал он ей в макушку. — Мы не пройдем этот путь за один день. Но сегодня ты сделала самый важный шаг — ты позволила мне увидеть эту тьму.

Фрида отстранилась, вытерла лицо краем простыни и, всё еще вздрагивая от остаточных спазмов, взяла блокнот. Её рука дрожала так сильно, что буквы выходили неровными, рваными.

Она вывела: «Я вам доверяю».

Брайан прикрыл глаза, сглатывая комок в горле. Он еще не знал, что пока он здесь воюет за душу девочки, внизу, под окнами Дома, уже разворачивается совсем другая трагедия.

* * *

Пока за закрытой дверью комнаты Фриды решались вопросы жизни и смерти, Альфред мерил шагами коридоры Дома. Внутри него кипела странная смесь из вчерашней обиды и нарастающей, липкой тревоги. Он пытался убедить себя, что ему всё равно.

«Просто друг», — твердил он себе, как заведенный, стараясь вбить эту мысль в голову в такт своим шагам.

Альфред толкнул дверь в мастерскую к Сие, надеясь, что резкий запах канифоли и визг пилы вытеснят из его мыслей образ Итана. Но Сия даже не обернулась. Она была полностью поглощена чертежами нового механизма, её спина казалась каменной стеной, а короткий, почти раздраженный жест рукой в сторону двери ясно говорил: «Не сейчас». Альфред замер на пороге, чувствуя себя лишней деталью в отлаженном механизме её работы.

В кухне было не лучше. Терен, обычно всегда готовый перекинуться парой слов или подсунуть Альфреду горбушку горячего хлеба, сейчас гремел кастрюлями так, словно шел в бой. Пар застилал всё пространство, и в этом тумане фигура повара казалась далекой и недосягаемой. Он даже не заметил Альфреда, полностью сосредоточенный на готовке ужина для обитателей Дома.

Альфред заглянул в библиотеку, ища тишины, но нашел лишь гнетущую неподвижность. Бабушка Рико дремала в своем глубоком кресле, уронив на колени пожелтевшую книгу. Слышно было только мерное тиканье часов и её тяжелое дыхание.

Впервые за долгое время Альфред почувствовал себя по-настоящему одиноким в этом огромном Доме. Фрида была заперта с доктором в комнате, погруженная в свою личную бездну, а Итан... Итан, который обычно заполнял собой всё пространство вокруг Альфреда своим тихим присутствием, просто исчез. Без них двоих Альфред внезапно лишился смысла своих действий. Он был как охранник, у которого отобрали пост. Коридоры казались слишком длинными, а тишина в них — звенящей и враждебной.

Именно это сосущее чувство пустоты в груди заставило его идти дальше, к классу Авелин.

— Альфред? — Авелин подняла голову, отвлекаясь от мытья доски после занятий. — А где Итан? Он не пришел сегодня на индивидуальное занятие. На обеде его тоже не было.

— В комнате его нет, — Альфред прислонился к дверному косяку, стараясь выглядеть равнодушным, но пальцы его непроизвольно сжались в кулаки. — Я думал, он у тебя... отрабатывает пропущенные уроки.

Авелин замерла с тряпкой в руках.

— Он не приходил. И Калеба я видела утром у ворот — он выглядел... — она запнулась, подбирая слово. — Взбешенным.

Тревога Авелин мгновенно передалась Альфреду, пробивая его напускное безразличие.

— Мы обыщем Дом еще раз, — решительно сказал он.

Они проверили каждый угол: чердак, подвал, сад за школой. Итана не было. Дом казался непривычно пустым без его тихого присутствия. Когда они снова встретились в холле, Авелин уже не скрывала испуга. Её лицо побледнело, а руки дрожали.

— На улице, — коротко бросил Альфред.

Они выбежали на морозный воздух, который теперь казался колючим и враждебным. Весеннее солнце, еще недавно ласковое, стремительно клонилось к закату, окрашивая сугробы в тревожный, кроваво-рыжий цвет. Тени удлинялись, становясь похожими на чьи-то длинные, загребущие руки.

Альфред и Авелин неслись по главной улице поселка. Авелин задыхалась, её легкие обжигал холод, но она не останавливалась, хватая за рукава редких прохожих.

— Вы видели Итана? Мальчик в синем пальто, из школы! — её голос срывался на хрип. Люди качали головами, отводили глаза, спешили по своим делам, и каждое это «нет» ощущалось как удар под дых.

Альфред бежал рядом, и внутри него разворачивался настоящий ад. Его «сталь», его хваленая выдержка дали трещину.

«Дурак, какой же ты дурак!» — пульсировало у него в висках в такт бегу. Он винил себя за каждую минуту этого дня. За то, что утром не заглянул к нему. За то, что вчера так холодно оттолкнул его этим своим «точно, друг». Пока Альфред топил свои чувства в глухой обиде и строил из себя мученика, Итан остался один. Беззащитный, хрупкий Итан, который только-только начал верить, что Дом — это крепость.

«Я должен был быть там. Я обещал его беречь», — Альфред стискивал зубы так, что челюсти сводило судорогой. — «Если с ним что-то случится, я себе этого не прощу».

У колодца они увидели Томми. Малыш в одиночестве возил в подтаявшем снегу игрушечную тележку. Авелин буквально рухнула перед ним на колени, хватая мальчика за плечи. Её глаза были расширены от ужаса.

— Томми, миленький, скажи... ты видел Итана? — она почти трясла его, не замечая собственной силы.

Малыш испуганно шмыгнул носом, глядя то на бледную учительницу, то на Альфреда, который выглядел сейчас страшнее любого лесного духа — темный, взъерошенный, с глазами, полными бессильной ярости.

— Дядя Калеб его вел, — прошептал Томми, указывая в сторону лесопилки, где за домами виднелась крыша калебовой лачуги. — Итан плакал. Громко так. А дядя Калеб его за шиворот тащил, как щенка. Сказал, что теперь Итан будет сидеть дома на цепи, пока вся дурь из башки не выветрится. И что никакой школы больше не будет.

Альфред почувствовал, как мир вокруг него на мгновение потемнел. Весь его вчерашний пафос про «утопить чувства» сгорел дотла. Ему было плевать, как это называется. Ему было плевать на правила и приличия. В этот момент он знал только одно: он пойдет за Итаном хоть в самое пекло, и горе тому, кто встанет у него на пути.

— К ним домой, — выдохнул он, и голос его больше не принадлежал подростку. Это был голос человека, готового убивать.

Авелин, не тратя времени на слова, сорвалась с места. Она подобрала юбки, не обращая внимания на ледяную грязь, и бросилась туда, где за заборами пряталась главная угроза их маленькому миру. Альфред летел следом, и каждый его шаг был молитвой и проклятием одновременно.

* * *

Дом Калеба встретил их гнилым запахом сырости и тяжелым молчанием, которое вдруг взорвалось яростным лаем цепного пса где-то на заднем дворе. Калеб стоял на крыльце, загораживая дверной проем, словно гора грязного мяса. Его кулаки, размером с добрую дыню, были сжаты, а в маленьких, заплывших жиром глазах горела тупая, торжествующая злоба.

— Пошли вон! — прорычал он, едва завидев Авелин и Альфреда. — Ишь, прибежали! Я своего щенка в ваш содом больше не пущу. Хватит из мужика бабу делать. Театры, книжки... я его к лесопилке приучу. Там быстро из башки дурь выбьют.

— Вы не имеете права его запирать! — Авелин шагнула к самому крыльцу, её голос дрожал от негодования. — Итан — личность, он талантлив! То, что вы называете «дурью», — это его будущее! Вы его просто губите!

— Будущее? — Калеб дико осклабился, и его взгляд переместился на Альфреда. — Я видел, как этот недоносок на него смотрит. Думаешь, я слепой, училка? Развели в школе «голубую» заразу, портите пацана. Я его от этой хвори лечить буду, пока кожа с хребта не слезет!

Слова Калеба про «заразу» и «лечение» вспыхнули в мозгу Альфреда ослепительной белой вспышкой. Он видел перед собой не человека, а слизкое, зловонное пятно, которое посмело коснуться Итана своими грязными помыслами.

Альфред издал утробный, низкий звук, больше похожий на рык раненого зверя, и рванулся вперед. Он не собирался драться — он хотел пробить эту стену из мяса и злобы, чтобы вырвать Итана из этого ада.

Но Калеб был тяжел, как столетний дуб, и так же непоколебим. Он коротко замахнулся и вложил в удар всю свою звериную мощь, ударив мальчика прямо в грудную клетку. По двору разнесся тошнотворный, глухой звук — так лопается туго натянутый холст. Альфреда буквально вышвырнуло с крыльца. Он пролетел несколько метров, беспомощно взмахнув руками, и с чудовищным хрустом рухнул спиной на край старого железного корыта для скотины.

Мир схлопнулся до размеров одной единственной точки нестерпимой, парализующей боли в позвоночнике. Альфред открыл рот, пытаясь вдохнуть, но легкие онемели. В глазах поплыли кровавые круги, а небо над головой стало черным.

— АЛЬФРЕД! — этот крик, полный первобытного отчаяния, казалось, расколол затянутое тучами небо.

Дверь дома с грохотом распахнулась. Итан, в одной лишь тонкой домашней рубашке, разорванной у ворота, и босой, вырвался из цепких рук матери. Он не бежал — он летел, сбивая ноги о ледяную корку и острые камни. Итан рухнул в грязь рядом с Альфредом, его руки задрожали над бледным лицом друга.

— Альфред, дыши... пожалуйста, дыши! — шептал он, и его слезы смешивались с грязью на щеках Альфреда.

Калеб, раздуваясь от собственной безнаказанности, двинулся к Авелин. Его лицо было багровым, жилы на шее вздулись.

— А ты, школьная подстилка! — он мертвой хваткой вцепился в её плечо, так что послышался треск рвущейся ткани. — Думала, спрячешься за своими книжками? Решила, что можешь воровать чужих детей?

Он ударил её. Тяжелая, мозолистая ладонь врезалась в щеку Авелин с такой силой, что её голова мотнулась, а из уголка губ брызнула кровь. Она пошатнулась, едва не упав на колени, но в следующую секунду произошло то, чего не ожидал никто.

Тихая, кроткая Авелин, которая боялась даже повысить голос в классе, вдруг выпрямилась. В её глазах, обычно полных доброты, вспыхнуло нечто такое, что заставило бы самого Оливера отступить. Она не просто ударила его в ответ — она вложила в этот замах всю ненависть к несправедливости, которую копила годами. Звонкая, хлесткая пощечина эхом отразилась от стен лесопилки.

— Мразь! — выплюнула она прямо в ошеломленное лицо Калеба, пока тот хватался за горящую щеку. — Ты не отец, ты ничтожество! Гниль подзаборная! Только тронь их еще раз — и я лично прослежу, чтобы тебя живьем зарыли под этой лесопилкой!

Калеб на мгновение онемел от такой яростной атаки. Этой секунды Авелин хватило, чтобы броситься к мальчикам.

— Итан, хватай его! Быстрее!

Альфред чувствовал, как его подхватывают с двух сторон. Спину жгло, будто в нее вогнали раскаленный лом, каждое движение вызывало тошноту, но он видел Итана — босого, дрожащего от холода и ужаса, и это придало ему сил.

— Я... я сам... — прохрипел Альфред, закидывая руку на шею Итана. — Идем... Принц, не смотри назад...

Они бежали. Авелин, с разорванным платьем и окровавленным лицом, подгоняла их, оглядываясь и выкрикивая Калебу вслед проклятия, которых точно не было в её учебниках. Калеб что-то ревел, пытался бежать за ними, но ярость и лишний вес лишили его координации — он споткнулся и повалился в грязь, продолжая выть от бессилия.

Когда они ворвались в Дом, Авелин с силой задвинула засов. Все трое сползли по стене на пол. Итан тут же прижался к Альфреду, пытаясь согреть его своими ледяными руками.

— Альфред, тебе очень больно? Прости... это из-за меня... — Итан плакал навзрыд, его трясло в лихорадке.

Альфред чувствовал, как сознание медленно уплывает, но он заставил себя открыть один глаз и криво ухмыльнуться.

— Тише ты, Принц... — прохрипел он, морщась. — Не ори. Видал, какая у меня сестра храбрая? У Авелин удар — как у кузнеца. Я и не знал, что ты умеешь так нелестно выражаться, сестренка... Кажется, я слышал пару новых слов для своего словаря. Запишу... как только смогу держать карандаш. Не плачь... Итан. Это просто... просто пара царапин.

Он попытался похлопать Итана по руке, но рука сорвалась и безвольно упала на пол.

— Брайана! — закричала Авелин в пустоту коридора. — Терен, Бабушка, зовите Брайана! Живо!

* * *

Прихожая Дома гудел от тревожных голосов. Когда Брайан сбежал по лестнице, его лицо, и без того осунувшееся после тяжелого разговора с Фридой, побелело.

Он замер на нижней ступени, и его взгляд мгновенно сфокусировался на Авелин. Её щека уже налилась багровым цветом, из разбитой губы сочилась кровь, пачкая воротник разодранного платья. Брайан не произнес ни слова — тишина в этот момент была красноречивее любого вскрика. Он лишь на секунду сжал пальцами перила так, что побелели костяшки, а в его глазах промелькнуло нечто среднее между острым состраданием и глухой яростью.

— Я в порядке, Брайан, займитесь детьми, — она попыталась выпрямиться, хотя её заметно пошатывало. — Альфред... он почти не может дышать. Калеб ударил его.

Брайан мгновенно переключился на мальчика, лежащего на полу. Осмотрев Альфреда и убедившись, что позвоночник, к счастью, выдержал удар, он коротко скомандовал:

— Терен, Итан, помогите ему подняться. Отнесите его в комнату и уложите на кровать. Я сейчас приду.

Пока Терен аккуратно подхватывал Альфреда под руки, Брайан подошел к Авелин и осторожно, почти не касаясь, указал ей в сторону коридора.

— Пойдемте в кабинет, Авелин. Живо. Вам нужно обработать раны, пока не началось воспаление.

В медицинском кабинете пахло спиртом и йодом. Авелин послушно села на кушетку, пока Брайан лихорадочно искал на полках антисептик. Его руки, обычно безупречно точные, сейчас заметно подрагивали, когда он смачивал марлю.

— Скажите мне правду, — тихо произнес он, осторожно приподнимая её подбородок за край челюсти, чтобы промыть рану на губе. — Что этот зверь сделал? Почему вы оказались там одни?

Авелин попыталась слабо улыбнуться, хотя это причинило ей резкую боль.

— О, доктор... если бы вы видели вторую сторону этой драки. Кажется, я только что поставила крест на своей репутации тихой учительницы. Теперь в поселении будут говорить, что я бью мужчин средь бела дня.

— Авелин, это не смешно, — Брайан нахмурился, его лицо оказалось совсем близко к её лицу, он сосредоточенно промакивал кровь. — Он вас покалечил.

Она вздохнула, и её напускная бодрость исчезла.

— Он тащил Итана, Брайан. Я видела страх в глазах ребенка... а потом видела, как он швырнул Альфреда с крыльца, словно мешок с мусором. Я просто не знала, что во мне столько ярости. Простите, что напугала вас своим видом.

Брайан ничего не ответил. Он лишь прижал холодный компресс к её щеке, задержав свою руку на секунду дольше, чем того требовала процедура.

— Идите к мальчикам, — прошептала Авелин. — Я справлюсь сама. Им вы сейчас нужнее.

Брайан уже собирался возразить, но дверь кабинета скрипнула, и на пороге появилась Бабушка Рико. Она окинула взглядом разбитую губу внучки, хмурое лицо доктора и тяжелый запах йода, заполнивший комнату.

— Ну и ну, — Рико медленно покачала головой, проходя внутрь. — Авелин, девочка моя, я знала, что у тебя в жилах течет не только учительская кровь, но чтобы настолько... Придется тебе на время либо отменить занятия, либо надеть вуаль, чтобы не пугать малышей своим «боевым раскрасом».

— Бабушка, сейчас не до шуток, — вздохнула Авелин, морщась от холода компресса.

— А я и не шучу. Занятия пропускать нельзя, — Рико многозначительно посмотрела на Брайана. — Наверное, один очень добрый доктор, который всё равно заставляет детей учить латинские названия костей, мог бы подменить тебя на пару дней? Брайан, вы ведь не откажете даме в такой малости?

Брайан коротко кивнул, не отрывая взгляда от Авелин:

— Разумеется. Это меньшее, что я могу сделать.

Лицо Бабушки Рико мгновенно посерьезнело. Она подошла к окну и посмотрела в сторону поселения, где в сумерках уже зажигались редкие огни.

— Слушайте меня внимательно. Пока этот монстр истязал только свою жену и сына — поселение молчало, считая это «семейным делом». Мерзко, но так устроены люди. Но теперь этот зверь поднял руку на обитателей моего Дома. Он напал на тебя, Авелин, и едва не сломал позвоночник Альфреду. А это уже совсем другой разговор. Это нападение на тех, кто находится под защитой общины. Я лично позабочусь о том, чтобы глава поселения услышал каждое слово об этом дне. Мы с Сией и Тереном наведаемся к нему завтра же.

Брайан встретился взглядом с Рико. Глядя на этих двух женщин — одну, израненную, но не сломленную, и вторую, готовую идти в бой за свою семью, — он кожей почувствовал ту силу, что веками удерживала этот Дом на плаву. Ему не нужно было видеть Авелин на том крыльце, чтобы понять: за её тихим голосом скрывается сталь, которая сегодня наконец-то вышла на свет.

— Спасибо, Рико. А теперь, если позволите, я всё же пойду к Альфреду.

Он в последний раз проверил, как держится компресс на щеке Авелин, задержав взгляд на её лице чуть дольше положенного, и, коротко поклонившись обеим женщинам, вышел.

* * *

Запах резкой, бьющей в нос камфорной мази заполнил комнату, где жил Итан, спустя полчаса. Брайан ушел всего несколько минут назад, забрав с собой гору использованных бинтов и оставив строгие наставления «лежать и не дергаться». Альфред полулежал на кровати, туго перемотанный по всему торсу. Каждый вдох отдавался в позвоночнике тупой, пульсирующей болью, но в голове наконец-то прояснилось.

В комнате царило тяжелое, вязкое молчание. Итан сидел на краю кровати, глядя на свои колени. Его босые ноги всё еще были испачканы уличной грязью.

— Альфред... — Итан поднял голову, его голос был едва слышным шелестом. — Спасибо. Ты... ты спас меня. Если бы не ты и Авелин, я бы не вернулся.

Альфред заставил себя коротко хрипло рассмеяться, хотя это отозвалось судорогой в ребрах.

— Брось ты, Принц. Ну я же твой друг, как я мог остаться в стороне? — Он попытался подмигнуть, но тут же осекся.

Когда Итан непроизвольно потянулся, чтобы поправить одеяло, рукав его порванной рубашки задрался. На бледных запястьях Альфред увидел то, что заставило его сердце пропустить удар: багровые, налитые кровью следы от веревок. Калеб связывал его. Снова.

Всё напускное веселье Альфреда испарилось в одно мгновение. Внутри него закипела такая лютая, черная ярость, что он на секунду забыл о собственной ушибленной спине.

— Итан... — Альфред перехватил его руку, не обращая внимания на боль при движении. — Тебе нужно к Брайану. Прямо сейчас.

— Не надо, Альфред, правда, — Итан попытался отстраниться, пряча руки за спину. — Это ерунда, просто затекло... У тебя травма серьезнее, а я... я в порядке.

— Ты не в порядке, — отрезал Альфред. Его голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Посмотри на меня. Дай мне посмотреть.

Он осторожно, стараясь не напугать мальчика, потянул за край его грязной рубашки. Итан замер, его плечи мелко задрожали. Когда Альфред медленно приподнял ткань на спине Итана, он едва не задохнулся. Там, на тонкой коже, на фоне старых, уже пожелтевших следов, расцветали новые «цветы» жестокости Калеба — иссиня-черные кровоподтеки, ссадины и следы от тяжелой пряжки ремня.

Альфред ругался про себя последними словами, которые только знал. Он чувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Подняв глаза, он увидел, что Итан плачет — беззвучно, горько, закрыв лицо руками.

— Не смотри... пожалуйста, — всхлипнул Итан. — Я не хочу, чтобы ты видел меня таким. Жалким. Избитым.

Альфред не выдержал. Глядя на эти следы, на эту беззащитную, исполосованную спину, он почувствовал, как внутри что-то окончательно лопнуло. Боль в его собственном позвоночнике вдруг стала мелкой и незначительной по сравнению с тем ледяным ужасом, который охватил его душу.

Забыв про тугие бинты, про запреты Брайана и про собственную неспособность дышать полной грудью, он подался вперед, превозмогая вспышки боли в ребрах. Альфред притянул Итана к себе, обхватив его за плечи и почти силой усаживая к себе на кровать. Он обнял его так крепко, словно пытался закрыть своим телом, спрятать от всего мира, от Калеба и от этой несправедливой зимы.

Альфред зарылся лицом в светлые волосы Итана, в которые всё еще въелся запах пыли, застарелого табака и страха, царивших в доме Калеба. Он закрыл глаза и прижался губами к его макушке. Это не было просто прикосновением — в этом жесте было всё: и безмолвное прощение, и мольба, и яростное обещание защищать до последнего вздоха. Это был поцелуй — тихий, почти невесомый, затерянный в прядях волос. Поцелуй, который никто и никогда не смог бы доказать, но в нем сейчас заключалась вся вселенная Альфреда. Всё, что он не решался признать даже перед самим собой, всё, что он так старательно топил в иронии и напускной грубости, вылилось в это одно короткое, отчаянное касание.

Итан замер в его руках, и на мгновение Альфреду показалось, что он слышит, как их сердца начинают биться в один такт — загнанно, быстро, но наконец-то не в одиночестве.

— Прости меня, — прошептал Альфред, и его голос сорвался на хрип. — Прости, что меня не было рядом. Прости, что бросил тебя вчера одного, как последний трус... Больше такого не повторится, я тебе клянусь. Пока я жив, этот ублюдок к тебе не прикоснется. Слышишь? Никогда.

Итан уткнулся лбом в плечо Альфреда, и его плечи наконец перестали вздрагивать. В этих руках, пахнущих мазью и бинтами, он впервые почувствовал себя не жертвой, а кем-то, кого действительно хотят укрыть от бури.

— И еще, — Альфред попытался вернуть голосу прежнюю твердость, хотя его всё еще заметно потряхивало от пережитого напряжения. — Нам придется раздобыть тебе новую рубашку. Эту я тебе давал, помнишь? А Калеб её окончательно испоганил. В моих запасах еще пара штук завалялась, выберем самую лучшую. Будешь ходить как настоящий щеголь.

Итан чуть отстранился, его глаза всё еще блестели от слез. Он посмотрел на тугую повязку на груди Альфреда, и его лицо исказилось от сочувствия.

— Тебе больно... — прошептал он, осторожно коснувшись пальцами края бинта. — Это всё из-за меня. Если бы я не был таким... таким слабым... ты бы сейчас не лежал здесь.

— Послушай меня, Принц, — Альфред поймал его руку и слегка сжал, заставляя смотреть себе в глаза. — Никакой ты не слабый. Ты выжил там, где другие бы сломались. А я... я получил по заслугам за то, что вчера вел себя как последний идиот. Так что мы квиты.

Итан замер, нахмурившись. Его взгляд стал непонимающим, почти растерянным.

— Идиот? О чем ты? Альфред, ты вчера был... — он запнулся, подбирая слова. — Ты давал мне надежду. Ты был рядом, ты... Ты не сделал ничего плохого.

Альфред отвел глаза, чувствуя, как щеки обжигает не только лихорадка от боли, но и стыд. Он ведь вчера почти решил отстраниться, почти убедил себя, что Итан — это просто досадная помеха его покою. Но Итан видел только его доброту, совершенно не замечая тех колючих шипов, которыми Альфред пытался отгородиться.

— Я просто... я должен был быть внимательнее, — буркнул Альфред, стараясь разрядить обстановку и не вдаваться в объяснения своего вчерашнего настроения. — Должен был понять, что Калеб не успокоится. В общем, забудь. Считай, что я просто ворчу, потому что спина болит. А теперь иди к Брайану. Он ворчит, конечно, но шьет и мажет он лучше всех в этом захолустье. Иди, пока он не пришел сюда сам и не начал читать нам лекции о вреде ночных хождений..

Итан кивнул, медленно поднимаясь с кровати. Он сделал несколько шагов к двери, но остановился, взявшись за ручку. Он стоял к Альфреду спиной, и его фигура казалась совсем маленькой в этой большой комнате.

— Альфред... — он обернулся, и в его глазах была такая отчаянная, почти детская просьба, что у Альфреда перехватило дыхание. — Я пойду к нему. Но... можно я сегодня не буду уходить? Разреши мне поспать здесь, с тобой. Мне... мне страшно закрывать глаза, когда я один. Мне кажется, что если я проснусь, то снова окажусь в том доме.

Альфред инстинктивно дернулся, освобождая место на узкой кровати, но тут же поймал себя на этом жесте. Его обожгла мысль: «Что я делаю? Он же поймет...». Он резко замер, а затем начал нарочито неуклюже елозить на подушках, морщась и делая вид, что просто никак не может найти удобное положение для своей ушибленной спины.

— Конечно, Итан. Притащи тот матрас, на котором я спал у Фриды. Положишь рядом. Если тебе станет страшно — просто протяни руку. Я буду здесь.

Итан слабо, но искренне улыбнулся в ответ — это была его первая улыбка за весь этот бесконечный день.

— Я быстро, — пообещал он и выскользнул за дверь.

Альфред медленно откинулся на подушки, глядя в потемневший потолок. Боль в спине никуда не делась, она пульсировала в такт сердцебиению, но теперь казалась какой-то осмысленной, честной. Будто он заплатил положенную цену за право просто быть рядом.

Он закрыл глаза, всё еще чувствуя на своем плече фантомное тепло чужого лба. Внутри больше не было той колючей, ядовитой борьбы, которая изматывала его последние дни. Попытка задушить в себе то, что он чувствовал, притвориться «просто другом» и выстроить стену безразличия — всё это рассыпалось в прах на том самом крыльце. Калеб выбил из него эту фальшивую уверенность вместе с дыханием.

Альфред горько усмехнулся про себя. Трудно продолжать играть в дружбу, когда ты готов позволить сломать себе хребет, лишь бы другой человек перестал дрожать. Каким бы словом это ни называлось — влюбленностью, одержимостью или просто болезненной привязанностью — оно теперь было здесь, внутри него. Саднящее, острое и совершенно неоспоримое.

Он перестал бороться. Принял эти чувства к Итану как неизбежность, как новую черту своего характера или шрам, который теперь всегда будет ныть к непогоде. Больше не нужно было прятаться от самого себя или топить эту нежность в напускной грубости. Пусть оно будет внутри — тихим, опасным, но настоящим. Альфред понятия не имел, что будет дальше и как на него когда-нибудь посмотрит Итан, но сейчас, в полумраке комнаты, он впервые за долгое время почувствовал странный, выматывающий покой.