«Маленькая мисс» 4.
«В запертом страхе»
Стеклянная дверь на террасу бесшумно скользнула в сторону, выпуская их в прохладу вечернего воздуха. Дождь наконец прекратился, оставив после себя влажную свежесть и запах мокрого асфальта, смешанный с ароматами ночного города. Огни города рассыпались внизу миллионами бриллиантов, а небо, очистившееся от туч, удивило россыпью звезд - редкое зрелище для города.
Филипп прислонился к перилам, достал из внутреннего кармана пиджака портсигар и с характерным щелчком открыл его.
- Не стой столбом, Милена. Иди сюда, - он кивнул на место рядом с собой, даже не взглянув, последует ли она. - Терраса - единственное место в этом цирке, где можно дышать без привкуса лицемерия.
Оливия медленно подошла, чувствуя, как каблуки застревают в щелях деревянного настила. Она остановилась в полуметре от него, вцепившись в перила так, словно они могли удержать её от падения в пропасть.
Филипп закурил, выпустив струю дыма в темноту. Профиль его четко вырисовывался на фоне светящегося окна - жесткая линия челюсти, прямой нос, та самая ямочка на подбородке. Оливия отвернулась, боясь, что взгляд выдаст её.
- Так что там с твоей статьей? - спросил он, не глядя на неё. - Честно говоря, слабо верится, что ты вообще пишешь. Слишком чистая.
- Чистая? - переспросила она, удивленная таким определением.
- Ты не похожа на тех стервятников, которые обычно пасутся на таких мероприятиях, - пояснил Филипп, затягиваясь. - У них взгляд просчитанный, цепкий. Они ищут, к чему прикопаться, где выгоднее вцепиться. А ты смотришь так, будто впервые в зоопарк попала. И одновременно - будто всё это тебе до боли знакомо. Странная смесь.
Оливия нервно сглотнула. Он всегда умел читать её как открытую книгу. Раньше это казалось волшебством, теперь - смертельным приговором.
- Я просто... наблюдаю, - выдавила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. - Хороший журналист должен уметь растворяться, становиться невидимым. Чтобы видеть правду, а не ту картинку, которую вам показывают.
Филипп хмыкнул, повернул голову и посмотрел на неё в упор. В полумраке его глаза казались почти черными, но этот взгляд прожигал насквозь.
- Правду, значит, ищешь? - усмехнулся он. - И что ты уже успела увидеть здесь, кроме кучи напыщенных идиотов и вина, которое стоит как месячная зарплата рабочего в провинции?
- Я вижу одиночество, - вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.
Филипп замер, и сигарета застыла в его пальцах.
- Одиночество? - переспросил он, и в голосе появилась новая, опасная интонация. - Это интересный ракурс. Продолжай.
Оливия поняла, что сказала лишнее, но отступать было поздно.
- Все эти люди... они окружены толпой, но при этом каждый из них смотрит только на себя. Они не видят друг друга. Только отражения собственных амбиций в чужих глазах, - она говорила тихо, почти шепотом, глядя на огни города. - Это самое страшное - быть среди всех и чувствовать, что ты никому не нужна по-настоящему. Что ты просто функция. Дочь. Невеста. Актив. А не человек.
Наступила тишина. Такая густая, что было слышно, как потрескивает сигарета в пальцах Филиппа.
- Откуда ты знаешь, каково это? - спросил он наконец, и его голос прозвучал хрипло, потеряв прежнюю насмешливость. - Ты слишком молода, чтобы так хорошо понимать это.
- Книжки читаю, - соврала Оливия, глядя вниз. - И фильмы смотрю.
- Врешь, - спокойно сказал Филипп. - Но продолжай. Мне нравится твоя ложь. Она красивая.
Он докурил и бросил окурок в урну, попав с невероятной точностью. Затем развернулся к ней, опершись телом о перила, и скрестил руки на груди. Теперь он смотрел на неё в упор, и его взгляд медленно скользил по её лицу, задерживаясь на каждом миллиметре.
- Знаешь, что еще странно, Милена? - его голос стал ниже, почти интимным. - У тебя глаза... удивительного цвета. Серые с голубым, как северное море. Я такие видел только однажды в жизни.
Оливия почувствовала, как сердце проваливается куда-то в пятки.
- У многих серые глаза, - выдавила она, отворачиваясь.
- Нет, - возразил Филипп. - Не такие. В них есть что-то... неуловимое. Словно они помнят то, что ты пытаешься забыть.
Он сделал шаг к ней. Потом еще один. Оливия вжалась в перила, чувствуя спиной холод металла, а перед собой - жар его тела.
- Ты чего-то боишься, Милена? - спросил он, наклоняя голову. - Или кого-то?
- Я... я просто стесняюсь, - выдохнула она, и это было чистой правдой. Рядом с ним она снова превращалась в ту тринадцатилетнюю девочку, которая теряла дар речи от одного его взгляда. - Вы слишком... большой. И смотрите слишком пристально.
Филипп усмехнулся, но в усмешке не было прежней колкости.
- «Вы»? Мы перешли на «вы»? А минуту назад ты называла меня занудой, - он протянул руку и коснулся пальцами выбившейся пряди её волос, заправляя за ухо. Жест был таким естественным, таким интимным, что у Оливии перехватило дыхание. - У тебя волосы пахнут цветами. Странно. Обычно здесь все пахнут синтетическими духами за бешеные деньги. А ты пахнешь... жизнью.
- Это шампунь, - прошептала она, боясь пошевелиться. Его пальцы все еще касались её щеки, едва ощутимо, как крылья бабочки.
- Ты дрожишь, - заметил он. - Замерзла?
- Н-нет...
- Опять врешь, - его ладонь легла на её плечо, согревая сквозь тонкий шелк платья. - Может, мне стоит отвести тебя внутрь? А то простудишься, и твоя статья про «одиночество миллионеров» останется ненаписанной.
Оливия подняла глаза. В темноте его лицо было так близко, что она видела каждую ресницу, каждый блик света в зрачках. Ей показалось, или он тоже смотрит на неё как-то иначе? Без прежней снисходительности, без насмешки?
- Я не хочу внутрь, - прошептала она. - Там... там меня ждет то, от чего я пытаюсь сбежать.
- Понимаю,- тихо ответил Филипп. - Я тоже сбегаю. Всю жизнь сбегаю от чего-то. Или от кого-то.
Их взгляды встретились. Между ними повисло что-то неуловимое, то самое электричество, которое не обманешь и не спрячешь. Оливия забыла, как дышать. Филипп медленно наклонился к ней, и на этот раз она точно знала - он хочет её поцеловать. И она хотела этого. Хотела так отчаянно, что мир вокруг перестал существовать.
- Милена... - выдохнул он почти беззвучно.
- Филипп... - ответила она, и её голос дрогнул на его имени, в котором было столько спрятанной боли и любви.
Он замер. Его глаза сузились.
- Что..
Договорить он не успел.
- Оливия!
Резкий, визгливый окрик ворвался в их кокон, разрывая его в клочья.
Они оба обернулись. В дверях террасы, в свете, льющемся из зала, стоял Адриан. Его лицо было перекошено от ярости, глаза метали молнии, а побелевшие костяшки сжимали дверную ручку так, что она жалобно скрипела.
- Оливия? - переспросил Филипп, и в его голосе зазвенел лёд. Он резко повернулся к ней, схватил за подбородок, заставляя смотреть в глаза. - Тебя зовут Оливия?
Она не успела ответить. Адриан уже был рядом. Он грубо схватил её за запястье, с силой отдирая от Филиппа, и рванул на себя так, что она едва удержалась на каблуках.
- Руки убрал, Стафиевский, - прошипел Адриан, сверля Филиппа ненавидящим взглядом. - Это моя невеста.
Филипп не двинулся с места. Он стоял, вцепившись в перила, и смотрел на Оливию. В его глазах бушевала буря - шок, ярость, боль и что-то еще, чему она не могла найти названия.
- Невеста? - медленно, с расстановкой повторил он. - Твоя?
- Моя, - отрезал Адриан и, не говоря больше ни слова, потащил Оливию в зал.
Она оглянулась на бегу. Филипп стоял на террасе один и смотрел ей вслед. Даже на расстоянии она чувствовала, как этот взгляд прожигает в спине дыру.
***
Адриан тащил её через зал, не обращая внимания на удивленные взгляды гостей. Его пальцы впивались в запястье так, что на коже наверняка останутся синяки. Оливия спотыкалась, пытаясь поспевать за его широкими шагами, но он не замедлялся ни на секунду.
- Ты с ума сошла? - шипел он на ходу. - С этим типом? С этим выродком, которого твой отец вышвырнул из бизнеса? Ты позоришь меня, Оливия! Позоришь нашу семью!
- Отпусти, мне больно, - попыталась вырваться она, но хватка только усилилась.
- Больно? Тебе будет больно, когда твой папочка узнает, чем ты тут занималась, пока мы обсуждали наше будущее! - рявкнул Адриан.
Они подошли к столу, где сидели родители. Арман Мерье беседовал о чем-то с мсье Дюбуа, мать о чем-то щебетала с мадам Дюбуа. Адриан бесцеремонно ворвался в их разговор, буквально швырнув Оливию на свободный стул.
- Прошу прощения за вторжение, - начал он, и в его голосе звенела плохо скрываемая ярость. - Но я считаю, что вы должны знать, чем занималась ваша дочь, пока мы здесь решали важные вопросы.
Арман поднял бровь, его взгляд скользнул по раскрасневшейся, взъерошенной Оливии и задержался на Адриане.
- Что случилось? - коротко спросил он тоном, не терпящим возражений.
- Ваша дочь, - Адриан сделал эффектную паузу, обводя взглядом стол, - только что была на террасе в обнимку с Филиппом Стафиевским. Они стояли так близко, что еще минута - и я застал бы их целующимися.
За столом воцарилась гробовая тишина.
Мать Оливии, Изабель, побелела и прижала ладонь к груди. Мадам Дюбуа округлила глаза, мсье Дюбуа нахмурился. Но самым страшным был отец.
Арман Мерье медленно поднялся из-за стола. Его лицо ничего не выражало, но Оливия знала это выражение. Это было затишье перед таким ураганом, от которого рушились здания и ломались судьбы.
- Что ты делала с этим человеком? - спросил он тихо, обращаясь только к дочери.
- Папа, я... я просто разговаривала... - начала Оливия, но голос сорвался.
- Разговаривала? - вмешался Адриан. - Прижавшись к нему так, что между вами лист бумаги не просунуть? Ты за кого меня держишь, Оливия? За идиота?
- Адриан, прошу вас, дайте мне поговорить с дочерью наедине, - ледяным тоном оборвал его Арман.
- Но Арман, я считаю, что этот инцидент ставит под вопрос...
- Я сказал, наедине, - отрезал отец, и в его голосе звякнула сталь.
Адриан осекся, бросил на Оливию торжествующий взгляд и отошел к своей части столика , где его родители уже перешептывались, бросая на Мерье осуждающие взгляды.
Арман наклонился к дочери, и его голос зазвучал так тихо, что слышала только она:
- Ты выйдешь из-за стола, сядешь в машину и поедешь домой. Немедленно. Без разговоров. Я приеду позже, и мы обсудим твое... поведение. Если ты посмеешь ослушаться, Оливия, ты пожалеешь, что вообще родилась на свет. Ты меня поняла?
Оливия кивнула, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Под прицелом десятков глаз - любопытных, злорадных, осуждающих - она поднялась и, не глядя ни на кого, пошла к выходу. Охрана уже ждала её у дверей.
***
Дорога домой заняла вечность. Оливия сидела на заднем сиденье, вжавшись в угол, и смотрела, как за окном проплывают огни ночного города. Мысли путались. Филипп. Его взгляд, когда Адриан назвал её имя. Та смесь боли и ярости, которая вспыхнула в его глазах. Он узнает. Он обязательно всё узнает. И тогда...
Она не успела додумать. Машина затормозила у ворот особняка. Охранники довели её до двери и передали с рук на руки Марте, которая смотрела на неё с плохо скрываемым ужасом.
- Мисс Оливия, ваш отец звонил, велел ждать в кабинете. Он будет через полчаса.
Оливия поднялась на второй этаж, села в кресло напротив массивного стола и замерла. Полчаса тянулись бесконечно долго. Каждая минута отзывалась глухим стуком сердца.
Когда входная дверь внизу хлопнула, она вздрогнула. Тяжелые шаги загрохотали по лестнице. Кабинет распахнулся - с ноги.
Арман Мерье ворвался внутрь, красный, с выпученными глазами. С него слетел весь лоск важного бизнесмена. Остался только разъяренный отец, чью дочь опозорили на глазах у всей элиты.
Он не стал садиться. Он подошел к столу и со всей силы швырнул об пол хрустальный графин с водой. Брызги полетели во все стороны, осколки разлетелись по паркету, впиваясь в дерево, как осколки её разбитой жизни.
- Ты! - заорал он так, что у Оливии заложило уши. - Ты понимаешь, что ты наделала, дрянь?!
- Папа, я...
- Молчать! - он схватил со стола тяжелую мраморную пепельницу и швырнул её в стену. Та разбилась с оглушительным грохотом, осыпав пол белой крошкой. - Ты какого черта делала с этим ничтожеством?! С этим Стафиевским, которого я вышвырнул из приличного общества!
- Я не делала ничего! Мы просто разговаривали!
- Разговаривали?! - отец расхохотался, но смех вышел страшным, каркающим. - Ты стояла с ним в обнимку на террасе, как последняя... - он задохнулся от ярости, не в силах произнести слово. - Ты опозорила меня, Оливия! Опозорила перед Дюбуа, перед всеми! Ты хоть представляешь, что теперь скажут? Что дочь Мерье шлюхой прикидывается для Стафиевского?
- Я не шлюха! - выкрикнула Оливия, вскакивая с кресла. Внутри закипала ответная ярость. - Это ты вышвырнул его из бизнеса, из моей жизни, ты разрушил его карьеру! А он просто стоял там, он ничего...
Она не договорила.
Отец сделал шаг и замахнулся. Пощечина обожгла щеку, отбросив голову в сторону. В ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги.
- Не смей его защищать, - прошипел отец, нависая над ней. - Не смей. Ты. Его. Защищать. Ты слишком маленькая, чтобы думать о взрослых дядях.Он - враг нашей семьи. Он пытался уничтожить меня тогда. А теперь, я вижу, решил уничтожить тебя!
- Ты не знаешь его! Он не такой!
- Я знаю его лучше, чем ты! - рявкнул отец. - И я запрещаю тебе даже думать о нем. Ты выйдешь замуж за Адриана, как мы договорились. И точка.
- Я не выйду за него! - выкрикнула Оливия, прижимая ладонь к горящей щеке. — Я ненавижу его! И тебя ненавижу!
В кабинете повисла тишина. Такая тяжелая, что, казалось, стены сейчас рухнут.
Отец смотрел на неё, и его глаза медленно наливались кровью. Он дышал тяжело, как загнанный зверь.
- Ты ненавидишь меня? - переспросил он тихо, и этот тихий голос был страшнее любого крика. - Ты, которая живешь в моем доме, ешь мою еду, носишь мои деньги, смеешь говорить, что ненавидишь меня?
Он прошел к столу, оперся о него руками, сгорбившись. Когда он снова повернулся, в его глазах горел холодный, бешеный огонь.
- Хорошо, - сказал он ледяным тоном. - Ты хочешь взрослой жизни? Ты ее получишь. С завтрашнего дня ты сидишь дома. Никаких прогулок, никаких встреч, никакого телефона, никакого интернета. Твоя связь с внешним миром - через меня. Охране дан приказ стрелять, если ты попытаешься сбежать...Шучу. Но стрелять будут холостыми. А потом запрут в подвале.
- Ты не можешь...
- Могу! - рявкнул он так, что стены задрожали. - Ты моя дочь, и пока ты живешь под моей крышей, ты будешь делать то, что я скажу. Ты выйдешь замуж за Адриана. Ты родишь ему детей. Ты будешь счастлива, черт возьми, даже если мне придется вколоть тебе счастье шприцем! А этого... этого Стафиевского ты больше никогда не увидишь. Никогда, Оливия. Ты поняла меня?
Она смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается. Это был не отец. Это был тиран, хозяин, тюремщик. Человек, для которого она была просто вещью.
- Поняла, - прошептала она, опуская глаза.
- Громче!
- Поняла! - выкрикнула она, и слезы наконец хлынули из глаз.
Отец удовлетворенно кивнул и направился к двери. На пороге остановился, не оборачиваясь.
- Марта принесет в твою комнату успокоительное. Поспи. Завтра долгий день. Будем решать, как спасать твою репутацию.
Дверь захлопнулась.
Оливия сползла по стене на пол, прямо на осколки стекла и мраморную крошку, не чувствуя боли. Она сидела в темноте, глядя в одну точку, и слушала, как за окном снова начинается дождь. Капли барабанили по стеклу, сливаясь с её слезами.
Она была заперта...