Dance with the Devil 🕯️
"Every step closer is a step I may never return from."
«Каждый шаг ближе — это шаг, с которого я могу не вернуться.»
Тюремный мир захлопнулся за ними с привычным, почти издевательским эхом. Кай остановился, будто надеясь, что это ошибка, что сейчас всё откатится назад — вспышка, заклинание, чей-то крик. Ничего.
Он медленно обернулся. Сугробы, деревья покрытые толстым слоем снега. Зацикленное небо. Вечная тишина.
— Ну вот, — раздался смех Софи. Лёгкий, звонкий, слишком живой для этого места. — Сюрприз. Хотя, если честно, всё было очевидно с самого начала.
Кай сжал зубы. В груди что-то оборвалось, сменившись знакомым холодным бешенством.
— Ты знала, — сказал он тихо. — Ты всегда знала о том что они меня тут оставят.
Софи пожала плечами, будто речь шла о пустяке.
— Кай, милый, когда тебя не предают? Это уже почти традиция. – софи улыбнулась и продолжила. — ты заставляешь меня слабеть рядом с тобой, мне это не нравится. Сначала разберусь с тобой, а потом с ведьмочкой бон бон. Она будет рада встречи.
— это ты сбежала, ты предала, – взгляд кая потемнел, стал злым. — я тебя не предавал.
— ох, милый Малакай Паркер, – имя эхом пролетело в голове кая, тот не дернулся, но внутри все закипело. Не от злости, хотя, может и от нее тоже. — ты правда думаешь что после всего что ты сделал со мной... А это: — софи начала перечислять. — около сотни убийств разными извращенными способами, практически ежедневные пытки магией и другими вещами, два скандальных секса. Да, это было круто, признаюсь. Но это не отменяет того факта что ты пользовался мной, словно вещью. — слова софи были ядом для кая. Он смотрел на нее с умиротворением и спокойствием, будто внутри него сейчас не кипела кровь.
— заткнись. — буркнул он. — Софи Уорингтон. – софи пошатнулась от своей же фамилии, но продолжила.
— ох, ты переходишь на личности, малакай паркер. – усмехнулась софи. — ты пользовался мной, моей неспособностью отказать тебе. Как бы я сильно этого не хотела, я не могу. – вздохнула девушка, заправив черную прядь волос за ухо. — ты красив, чертовски...Твои глаза с ума меня сводят черт возьми! А эта ухмылка..она слишком для меня сексуальна. – улыбаясь говорила девушка. — я не знаю почему слаба с тобой, при виде тебя мой мир становится ярче, и меня это бесит. И именно поэтому, мой милый Малакай Паркер, я убью тебя.
— Я же говорил, – ухмыльнулся паркер.
— и что?
— а то что я чувствую к тебе то же самое. Меня бесит твой взгляд, бесит твоц голос, бесит твоя чертова прядь волос. Я ненавижу тебя софи уорингтон. – помотал головой малакай. — но я, видимо, зависим. Я не знаю почему ты не бежишь от такого как я, я же могу просто..– малакай поднял руку, а софи согнулась в убивающей ее боли. Из носа потекла кровь и она осела, словно снег вокруг. Кай отпустил руку и продолжил. — и мне нравится делать это, милая. — кай подошел пближе и присел на корточки перед лицом софи, он взял ее за затылок и потянул на себя, а когда их губы были в миллиметре друг от друга, а желание закипало в груди у обоих, он взглянул на ее губы, облизнулся, и сказал. — милая..
— ненавижу тебя. — улыбнулась софи.
— я тебя тоже.
Он отвернулся, пошатываясь, и начал осматриваться, будто ища что-то между трещин асфальта и мёртвыми домами.
— Мне нужна кровь, — процедил он. — Здесь должно быть хоть что-то.
— О, это лучшая часть, — Софи прыснула со смеху. — Угадай, что? Её тут нет. Совсем. Представляешь, какой кошмар?
Кай резко развернулся. Его глаза потемнели.
— Если ты сейчас же не заткнёшься, я тебя убью.
Она на секунду замолчала, оценивая его взгляд... а потом снова усмехнулась.
— Обожа-а-аю, когда ты так говоришь. Сразу чувствуется искренность.
Он сделал шаг к ней — и вдруг замер.
— идем.
Дом Сальваторе в 1903 году дышал пылью и старой кровью. Скрип половиц звучал так, будто кто-то шептал из стен — недовольно, протяжно. Софи первой толкнула дверь в дальнее крыло, где давно никто не жил.
— О, вау, — протянула она с кривой улыбкой. — Пятизвёздочный отель для ходячих мумий.
В нишах и на полу лежали они — засохшие вампиры, скрюченные, словно брошенные куклы. Кожа натянута, губы растрескались, глаза закрыты. Казалось, если задеть одного, он рассыплется в пыль.
Кай не ответил. Он стоял чуть позади, нахмурившись, и смотрел на них слишком внимательно. Не с обычным азартом, не с насмешкой — с чем-то тяжёлым, задумчивым, будто пытался представить, сколько лет они пролежали здесь, запертые и забытые.
— Эй, — Софи обернулась к нему. — Это момент, где ты должен сказать что-нибудь жуткое или гениально жестокое. Я жду.
Кай медленно выдохнул.
— Они не мертвы, — тихо сказал он. — Они просто... выключены. Представь, что ты заснул на сто лет. И проснулся голодным.
Софи приподняла брови, а потом рассмеялась.
— Ох, смотри-ка, у нас тут философ. 1903 год тебе к лицу, Кай.
Он не улыбнулся.
Ночью они вышли в лес. Всё было проще, чем с людьми. Животные не кричали имен, не умоляли, не смотрели с пониманием. Софи двигалась легко, почти танцуя между деревьями, бросая шутки даже тогда, когда кровь уже наполняла бутылки.
— Знаешь, — сказала она, вытирая руки о траву, — если эти ребята нас убьют после пробуждения, я хочу, чтобы ты знал: мне было весело.
Кай закрыл пробку и посмотрел на тёмную жидкость внутри.
— А мне — нет, — признался он. — Но я всё равно хочу увидеть, что будет.
В подвале дома Сальваторе они разлили кровь по губам высохших вампиров. Капля за каплей. Софи насвистывала какую-то нелепую мелодию, как будто будила не древних хищников, а сонных друзей. Сначала ничего не происходило. Потом — треск. Чужой, влажный звук. Один из вампиров дёрнулся, грудь судорожно поднялась, губы налились цветом.
Софи наклонилась ближе.
— Доброе утро, солнышко. Ты пропустил примерно век.
Кай отступил на шаг, наблюдая, как в пустых глазницах появляется жизнь. Теперь всё действительно менялось. И он это чувствовал — тяжесть последствий, вкус выбора.
А Софи лишь широко улыбалась, пока первый вампир делал вдох.
Прошло несколько недель.
Дом Сальваторе перестал быть просто убежищем — он стал паузой во времени. Вампиры, которых они разбудили, ушли кто куда, оставив после себя тишину, редкие следы присутствия и ощущение, что мир снаружи подождёт. У Кая и Софи вдруг появилось то, чего у них никогда не было: время. Время не на пытки или убийства, а на жизнь. Хоть ее и нельзя было назвать жизнью.
Они сидели на полу в гостиной, спиной к спине, между ними — пустая бутылка из-под бурбона и пыльный солнечный свет, пробивающийся сквозь шторы.
— Я была ребёнком, — начала Софи внезапно, глядя в потолок, — когда поняла, что в нашей семье выживают только сильные. Или притворяющиеся сильными.
Кай не перебил. Он давно перестал перебивать её.
— Моя мать, Мария... — она запнулась, усмехнулась криво. — Она умела любить. Правда умела. Но любовь не спасает, когда вокруг люди, готовые сломать тебя просто потому, что могут. Раньше, она меня любила. Отец избивал, она успокаивала. Но потом..изгнать меня было единственным правильным решением.
Кай сжал пальцы. Эти слова были слишком знакомы.
— Меня тоже «любили», — тихо сказал он. — Пока я был удобным. Пока соответствовал роли. А потом... — он пожал плечами. — Потом я стал ошибкой, от которой надо избавиться.
Они замолчали. Тишина между ними была не неловкой — честной.
Софи повернула голову, будто только сейчас увидела сходство.
— Слушай... нас ведь ломали одинаково, да? — она хмыкнула. — Просто разными инструментами.
Кай усмехнулся, почти незаметно.
— Забавно, что мы заметили это не сразу.
С каждым днём разговоры становились глубже. Они говорили о страхе, о гневе, о том, как одиночество превращается в привычку. Кай помогал Софи справляться с воспоминаниями — не утешал, а позволял злиться, ненавидеть, говорить вслух. Софи в ответ вытаскивала его из тишины, из мыслей, где он снова становился тем самым мальчиком, которого заперли и забыли.
Иногда она вспоминала Марию среди ночи. Она проспылась от кошмаров. А потом долго не могла уснуть.
— снова кошмары? – едко усмехнулся кай.
— отвали. — выплюнула софи, отвернувшись. Кай сидел на кресле, причмокивая бурбоном. Его глаза сияли в усмешке, и тут он произнес:
— мне жаль.
Софи посмотрела на него долго. Слишком долго.
И тогда они оба поняли.
Это была не просто дружба. Не союз из удобства. Это была зависимость — острая, опасная, взаимная. Они были якорями друг для друга и оружием одновременно.
— Я убью любого за тебя, — сказала Софи легко, будто обсуждала погоду.
— Я знаю, — ответил Кай. — И сделаю то же самое.
Количество жертв не имело значения. Мир уже однажды их сломал — теперь они ломали его в ответ. Вместе.
Дом Сальваторе снова погрузился в тишину, но теперь в ней было что-то живое. Два сердца, бьющихся в одном ритме. И призрак Марии — не как боль, а как память, которую Софи больше не несла в одиночку. Иногда воспоминания приходили к Софи не как цельная картина, а как вспышки. Запах мыла на руках матери.
Смех — слишком громкий для маленькой кухни.
Кровь на полу, но она не помнила, откуда она взялась.
Обрывки не складывались.
Она сидела у камина, подтянув колени к груди, и позволяла памяти течь свободно. Детство возвращалось не линейно — оно ломалось, как старое зеркало. В одном воспоминании Мария была тёплой, живой, с мягкими руками. В другом — её лицо будто менялось, оттенок голоса был другим, чужим. Иногда комната была залита солнцем, иногда — тонула в серых тенях, хотя события, по ощущениям, должны были быть одними и теми же.
Софи нахмурилась.
— Странно... — пробормотала она себе под нос.
Некоторые детали не совпадали. В одном воспоминании она пряталась под столом — в другом под кроватью. В одном её звали по имени, в другом — будто вообще не называли. Эти сцены были похожи, но цвета у них были разные, словно их склеили из чужих жизней.
Как мозаика, собранная не теми руками.
Софи почувствовала лёгкое беспокойство — тонкое, неприятное, как заноза под кожей. Мысль мелькнула: что-то здесь не так. Слишком много несостыковок. Слишком много пауз.
Но почти сразу это чувство ушло.
Она выдохнула, усмехнулась и покачала головой.
— Перекормила себя воспоминаниями, — решила она. — Вот и всё.
Софи поднялась, стряхивая с себя тяжесть мыслей, словно пыль. В доме Сальваторе было настоящее, живое, осязаемое — Кай, их разговоры, ночь за окном. Прошлое могло подождать. А воспоминания... они снова рассыпались внутри неё, смешались, потускнели. Разные по цвету кусочки спрятались глубже, туда, где вопросы не задают.
Кай долго не находил себе места.
Он бродил по дому Сальваторе, трогал стены, окна, перила — как будто проверял, реален ли этот мир и она в нём. Внутри всё путалось: привычная холодная ясность уступала чему-то мягкому, болезненному, почти детскому. Это злило его больше, чем страх.
Софи заметила это не сразу. А потом — слишком резко.
Она застала его в библиотеке. Кай сидел на полу, прислонившись к дивану, с пустым взглядом и руками, сцепленными так крепко, что побелели костяшки. Совсем не тот Кай, который смеялся, ломая кости, и наслаждался криками.
— Эй... — осторожно сказала она. — Ты чего такой?
Он поднял глаза, и Софи замерла.
В них не было насмешки. Не было жестокости. Только усталость и что-то сломанное, слишком старое для детского лица — и слишком детское для того, кем он был.
— Я не понимаю, — сказал он глухо. — Что со мной происходит.
Софи опустилась рядом, не касаясь.
— Это на тебя не похоже.
— Знаю, — он усмехнулся криво. — В этом и проблема.
Он говорил медленно, будто подбирая слова впервые.
— Я привык чувствовать голод. Злость. Интерес. Ты была... развлечением. Опасной, смешной, удобной. – Он замолчал, затем выдохнул: — А теперь мне больно, когда тебе больно. И это неправильно.
Софи сглотнула. Ей вдруг стало его жалко — по-настоящему. Не как монстра. Как ребёнка, которому никто не объяснил, что делать с чувствами.
— Кай... — тихо начала она.
— Я не говорю, что понимаю, что это, — перебил он. — Но я догадываюсь.
Между ними повисло молчание, густое, как кровь.
Они оба знали, что между ними было за эти недели. Жестокость — привычная, почти ритуальная. Софи с вербеной и ядовитыми шутками, наслаждаясь его яростью. Кай, методично ломающий ей кости, словно проверяя, сколько она выдержит. Это было просто. Понятно. Безопасно.
И был секс.
Раньше — резкий, злой, как драка без правил.
Теперь — другой.
Медленнее. Тише. С прикосновениями, которые задерживались дольше, чем нужно. С паузами, в которых они смотрели друг на друга, будто ища подтверждение: ты всё ещё здесь. Это пугало сильнее любой боли.
— Мне тоже страшно, — призналась Софи наконец. — Потому что мне не всё равно.
Кай закрыл глаза.
— Нам не должно быть не всё равно.
— Но уже есть, — она усмехнулась слабо. — Поздно, да?
Он кивнул.
— Да.
Она осторожно положила голову ему на плечо. Он вздрогнул — инстинктивно, как от удара, — но не отстранился. В этот момент они были странно равны: два сломанных человека, жалеющих друг друга и не знающих, как с этим жить.
Софи подумала, что если мир узнает об этой версии Кая — детской, больной, уязвимой, — он уничтожит его.
Кай подумал то же самое о ней.
И, возможно, именно поэтому они всё ещё были вместе.
Они не знали что такое любовь. Но видимо это странное чувство, когда цвета становятся ярче и жизнь наполняется смыслом, окружающее их обоих - их любовь. Неотзя конечно это назвать любовью. Это зависимость, яростная, больная зависимость. Но для этих двух - утративших доверие к другим, сочувствие и сострадание - это была любовь. Больная, зависимая, яростная... но любовь. Они ненавидят друг друга настолько сильно, что стали зависимы этой ненавистью, стали зависимы друг от друга.
Но ведь всегда настает время, когда нужно вернуться домой...