Глава X. Час третий

Март 2024 в Твери был подлым временем. Он притворялся весной, выплескивая на улицы ослепительное, ледяное солнце, но под ногами хрустел всё тот же серый, не желающий умирать лед. Город задыхался в пыли и талой воде, и Савелий чувствовал себя точно так же — размокшим и грязным, несмотря на выглаженные воротнички и парфюм с запахом табака и ванили.

После той ноябрьской ночи в кофейне он технично и методично изгонял Богдана из своей реальности. Слишком опасно было оставлять рядом человека, который трогал его шрамы и видел «Коровку» на столе. Савелий не хотел напоминаний. Ему не нужен был свидетель его слабости, не нужен был тот, кто знал правду о девятнадцатилетии.

Теперь Богдан всё чаще мелькал в коридорах рядом с Севой. Два историка, два антипода: один — угловатый, вечно обложенный книгами, и другой — массивный, хмурый, с ростовским прищуром. Они спелись на почве архивной пыли и, кажется, какой-то своей, особенной честности, от которой Савелия воротило.

Сцена разыгралась на потоковой лекции по геополитике вместе с истфаком. Огромная аудитория-амфитеатр была забита политологами и историками.

Савелий сидел на заднем ряду — в своем «королевском» секторе. Слева — Марк Могутов, лениво листающий ленту в телефоне, справа — Денис Виноградов, который беспрестанно щелкал ручкой.

— Глянь, — Марк толкнул Савелия локтем, кивая вниз, на первые ряды. — Твой общажный сожитель и этот... вышибала ростовский. Сидят, конспектируют. Как будто это им в жизни поможет. Ты прикинь, они реально верят, что мир крутится вокруг дат и договоров.

Савелий мазнул взглядом по затылкам Севы и Богдана. Внутри на мгновение всколыхнулось что-то душное, похожее на зависть. Они сидели плечом к плечу, о чем-то перешептываясь, и в этом жесте было столько простоты, что Савелию захотелось разбить это спокойствие чем-то тяжелым.

— Оставь их, Марк, — лениво отозвался Савелий, вытягивая ноги под столом. — Каждому свое. Кому-то — конспекты, кому-то — жизнь.

— Кстати о жизни, — Денис оживился. — Сегодня в клубе закрытая туса. Будут все. Савва, ты как? Там одна первокурсница с юрфака всё спрашивала, будет ли «тот парень с

голубыми глазами».

Савелий почувствовал привычный приступ тошноты. С лета он не спал ни с кем. Его «броня» стала абсолютной. Он продолжал ходить по клубам, продолжал играть роль альфа-самца, тратил деньги и улыбался нужным людям, но как только дело доходило до близости — он исчезал. Ему было мерзко представлять, как чужие руки касаются его кожи. Он стал монахом в шкуре развратника.

— Не сегодня, Ден, — отрезал он, глядя, как Богдан внизу оборачивается и сканирует аудиторию.

Их взгляды встретились на долю секунды. Богдан не кивнул, не улыбнулся. Он посмотрел на Савелия так, будто видел сквозь его кашемировое пальто и наглую ухмылку всю ту гниль и боль, которую Савелий так тщательно прятал. В этом взгляде была тихая, снисходительная жалость.

Савелий резко отвернулся.

— Пары — отстой, — громко, чтобы услышали на пару рядов ниже, произнес он. — Пойдемте лучше в кафе, здесь воняет нафталином и несбывшимися надеждами.

Он встал, не дожидаясь конца лекции, и начал пробираться к выходу, демонстративно задевая сумки других студентов. Его «броня» звенела, как закаленная сталь. Он был циником, он был мажором, он был Преображенским. Савелий был уверен, что если он еще раз позволит себе почувствовать хоть каплю тепла — он просто рассыплется в прах.

— Идем, пацаны, — бросил он Марку и Денису. — Слишком много истории для одного утра. Нужно разбавить её чем-то более... актуальным.

Он шел по проходу, чеканя шаг, и спиной чувствовал взгляд Богдана. Тот не осуждал. Тот просто знал. И это знание жгло Савелия сильнее, чем любые шрамы на затылке.

***

Музыка в клубе не просто гремела — она ввинчивалась в череп, вытесняя мысли. Савелий стоял у барной стойки, сжимая стакан с чистым виски. Лед давно растаял, разбавив золото напитка мутной водой, но он не пил. Он смотрел в отражение за бутылками: неон резал лицо пополам, превращая его в маску из дешевого комикса.

— Савелий, ты чего завис? — Марк хлопнул его по плечу, он уже был «в кондиции», глаза блестели маслянисто и пусто. — Пошли, там Денис нашел каких-то моделей из Москвы. Хотят продолжения на хате. Твой выход, звезда.

— Сейчас, — коротко бросил Савелий, не оборачиваясь. — Телефон разрывается.

Девять вечера, а телефон действительно вибрировал в кармане. Десятый пропущенный. «ОТЕЦ».

Савелий вышел в узкий коридор, ведущий к пожарному выходу. Здесь было тише, только глухие басы били в пол, как пульс умирающего гиганта. Он нажал на кнопку «принять».

— Да.

— Ты где, щенок? — Голос отца не просто звучал — он цедил яд. — Опять музыка? Опять кабаки? Я посмотрел выписку по счету за февраль. Ты на что тратишь мои деньги, на шлюх и пойло?

— Я учусь, отец. Это... представительские расходы.

— Представительские расходы? — Раздался сухой, лающий смех. — Ты ничтожество, Савелий. Я в твои годы уже фирму держал, а ты только и можешь, что фамилию позорить. Слушай меня внимательно: если в конце семестра у тебя будет хоть один хвост, я перекрою кран. Совсем. Поедешь во Владимир, сядешь у меня на сладе на охрану. Понял меня? Ты — моя инвестиция, и пока что она убыточная.

— Я понял.

— Ни черта ты не понял. Ты — копия своей матери, такой же мягкотелый неудачник. Не разочаруй меня еще больше.

В трубке запищали гудки. Савелий медленно опустил руку. Стена рядом была холодной и шершавой. «Инвестиция». Не сын. Не человек. Просто строчка в финансовом отчете, которая должна приносить дивиденды в виде статуса.

Он толкнул тяжелую дверь пожарного выхода и оказался в узком бетонном закутке между зданиями. Здесь пахло сыростью и старым мусором. На голову падал мелкий мартовский снег, тут же превращаясь в грязную воду.

Савелий сделал шаг, другой, и вдруг силы просто кончились. Он сполз по кирпичной стене, пачкая светлое кашемировое пальто, и уткнулся лицом в ладони.

Сначала это был просто судорожный вдох. Потом — тихий хрип. А затем его прорвало.

Он плакал навзрыд, по-детски, беззвучно сотрясаясь всем телом. Это не был плач мажора, которому пригрозили лишением денег. Это выл Савельюшка, которого несколько меясцев назад не приняла река, которого родители Маши отмывали от кладбищенской земли, и которого родной отец готов был стереть в порошок за «нерентабельность».

— За что... — прошептал он в пустоту, глотая соленые слезы. — За что ты меня так ненавидишь?

В голове снова возник образ белого внедорожника. Если бы он тогда не очнулся, отцу не пришлось бы тратиться на «убыточную инвестицию». Было бы проще. Маша была бы там, за чертой, не одна.

Он сидел на грязном бетоне, размазывая слезы по лицу. Дорогие часы на запястье холодили кожу. Где-то за дверью Марк и Денис смеялись и пили за его счет, считая его самым счастливым парнем в Твери. А он сидел в мусоре, глотал рыдания и чувствовал, как внутри него окончательно выгорает всё, что еще могло греть.

Савелий поднял голову, посмотрел на равнодушные звезды. Вытер лицо рукавом, глубоко вдохнул ледяной воздух и встал. Взгляд снова стал остекленевшим, губы сжались в тонкую линию.

Через минуту он снова вошел в зал клуба.

— Ну что, Марк? — Савелий обнял друга за плечи, и в его голосе не было ни капли недавней бури. — Где там твои модели? Заказывай еще шампанского. Сегодня гуляем на все.

Маска приросла намертво. Но шрамы на затылке под русыми волосами зудели, напоминая, что под этой броней — живое мясо, которое всё еще может кровоточить.

В съёмной квартире Дениса в 10 вечера стоял удушливый запах кальяна и перегретого парфюма. Модели — тонкие, длинноногие, с одинаково скучающими лицами — вписались в интерьер так же органично, как икеевская мебель. Марк уже что-то увлечённо доказывал брюнетке в углу, а к Савелию, вальяжно раскинувшемуся на диване, подсела блондинка.

Её звали Снежана или Кристина — он не запомнил. Она пахла приторной клубничной жвачкой и дорогим просекко. Девушка подалась вперёд, демонстрируя глубокое декольте, и её ладонь с острыми, идеально накрашенными ногтями легла Савелию на колено, медленно ползя выше.

Савелий почувствовал, как к горлу подкатывает ледяная волна тошноты. Ему казалось, что её пальцы — это липкие щупальца, пачкающие его кожу даже через ткань брюк. Перед глазами на миг всплыла белая берёза во дворе общаги. Контраст был настолько невыносимым, что он едва не оттолкнул её физически.

Он перехватил её запястье, сжав его чуть сильнее, чем требовали приличия, и притянул девушку к себе. Та победно улыбнулась, ожидая поцелуя, но Савелий лишь наклонился к её уху. Его голос звучал как хруст подмерзшего снега — тихий, злой и абсолютно лишенный страсти.

— Культяпки свои убери, — прошипел он ей прямо в серьгу. — И сиди просто. Играй свою роль молча, если хочешь, чтобы я допил этот бокал и не вышвырнул тебя за дверь прямо сейчас. Поняла?

Девушка отпрянула, её лицо на мгновение исказилось от испуга и обиды, но, увидев его пустые, остекленевшие глаза, она лишь кивнула и послушно сложила руки на коленях, застыв как фарфоровая кукла.

Савелий не допил. Он рывком встал, накинул куртку и, не прощаясь с Марком, который уже был занят чем-то на заднем сиденье дивана, вышел в подъезд.

На улице ночной мороз вцепился в лёгкие. Савелий шёл к такси, и с каждым шагом внутри него росло тягучее, тяжёлое ожесточение. Он ненавидел этот город, ненавидел эту фальшивую тусовку, ненавидел Марка с его вечным скотством и Дениса с его трусостью.

Но сильнее всего он ненавидел себя.

За то, что продолжает играть в эту игру. За то, что позволяет отцу называть себя «инвестицией». За то, что носит шрамы на затылке.

«Мразь», — эхом отозвалось в голове. Таксист завел мотор, и рокот двигателя заполнил салон, вытесняя тишину, в которой снова начинала звучать колыбельная про берёзу.

Такси монотонно шуршало шинами по слякоти ночной Твери. Савелий смотрел в боковое стекло, где в свете редких фонарей проплывали уродливые скелеты деревьев. В салоне пахло дешевым освежителем «Новая машина» и застарелым табаком. Этот запах в сочетании с перегаром Марка душил его.

— Останови машину, — резко бросил он водителю.

— Здесь? — таксист удивленно глянул в зеркало. — Тут же промзона почти, до центра еще...

— Останови, я сказал.

Савелий сунул ему смятую купюру, не дожидаясь сдачи, и вывалился в холодную темноту. Дверь захлопнулась с глухим стуком, и красные огни такси быстро растворились вдали.

Он шел один. Дорогие кроссовки скользили по обледенелым выбоинам. Ночной воздух колол лицо, но Савелию это было нужно — он хотел промерзнуть до костей, чтобы вытравить из себя этот клубный чад.

Дорога вывела его к небольшому храму, притаившемуся в глубине старого квартала. У кованой ограды, на обрывке картона, сидел старый нищий. Заросшее бородой лицо в тени капюшона казалось вырезанным из камня.

Савелий замедлил шаг. Рука привычно нырнула в карман.

«Не подавать — значит быть как Марк», — хлестнуло в голове. Марк всегда смеялся над попрошайками, называя их «биомусором», и советовал им «пойти поработать, если руки есть». Савелий вспомнил это лицо, перекошенное от сытого смеха, и его передернуло. Быть похожим на Марка сейчас казалось хуже, чем умереть.

Он достал пятитысячную купюру — шальные деньги, которые отец скинул «на расходы».

— На, держи, — Савелий небрежно швырнул бумажку в засаленную шапку. — Пропивай, покупай что хочешь. Мне не жалко.

Он уже развернулся, чтобы уйти, но вдруг почувствовал, как чьи-то сухие, железно-крепкие пальцы обхватили его ладонь. Нищий не отпускал. Он поднял голову, и Савелий встретился взглядом с его глазами — ясными, пугающе живыми на фоне общей нищеты.

— Спасибо, сынок, — прохрипел старик, и голос его не был похож на заискивание. — Бог простит.

Савелий замер. Слово «простит» ударило его под дых сильнее, чем удар внедорожника. Ему почудилось, что из-за спины нищего сейчас выйдет Маша, или Михаил Петрович с тазом теплой воды, или Богдан со своей «Коровкой».

— Пусти! — он резко, с омерзением выдернул руку. — Не надо мне твоих благословений.

Он почти побежал прочь по тротуару, не разбирая дороги. Сердце колотилось в горле.

«Бог простит».

«Почему этот старик решил, что ему нужно прощение? Почему все вокруг — от родителей погибшей девочки до этого бродяги — смотрят на него так, будто видят не мажора на понтах, а окровавленную душу? Они знают?»

Савелий свернул в ближайший переулок и прислонился к ледяной стене. Рука, которую держал нищий, всё еще горела, будто её прижгли клеймом. Он стянул перчатку и посмотрел на ладонь — обычная рука, чистая, ухоженная. Но слова старика продолжали звучать в ушах, перекрывая гул города.

— Никто меня не простит, дед, — прошептал он в пустоту. — Потому что я сам себя не прощаю.

Он побрел дальше к общаге, сутулясь под мартовским ветром. Ноябрьская «Коровка» и мартовская пятитысячная купюра жгли карманы его жизни одинаково сильно.

***

Комната в общаге встретила его тихим сапом спящего Севы и запахом старых книг. Савелий двигался бесшумно, как вор в собственном доме. Сбросил куртку прямо на пол, стянул ботинки. Рубашка полетела вслед за ними. Оставшись в одних трусах, он почувствовал, как ночной холод общаги липнет к коже, но это отрезвляло.

Сон не шел. В голове, как заезженная пластинка, крутилось: «Бог простит... Бог простит...»

Савелий сел на кровать, обхватив колени руками. Шрамы на затылке заныли. Он перевел взгляд на полку Севы, забитую историческими трудами, и среди них заметил тонкий корешок с тисненым крестом. Новый Завет. Сева никогда не навязывал свою веру, просто книга всегда была там.

Савелий встал, подошел к полке и взял книгу. Она была легкой, страницы — папиросными, почти прозрачными. Он вернулся к кровати, включил настольную лампу, прикрыв её тетрадью, чтобы свет не бил Севе в глаза, и начал листать.

Его пальцы остановились на Нагорной проповеди.

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам...»

Он перечитал это несколько раз: «Ищите и обрящите». Слова казались простыми, но для него они были запертой дверью без ключа. Что ему искать? Машу, которой нет? Себя, которого он закопал во Владимире? Или того мажора, который только что грубил нищему?

Савелий долго смотрел на страницу, пока буквы не начали расплываться. В этой фразе была какая-то пугающая надежда, которой он боялся больше, чем угроз отца. Если он начнет искать, ему придется признать, что всё, чем он жил последний год — это пепел.

Он резко захлопнул книгу. Тихий хлопок показался выстрелом в тишине комнаты. Савелий осторожно вернул её на полку, стараясь поставить ровно, но в темноте не заметил, как заложил закладку иначе и перевернул книгу вверх тормашками.

Он лег в кровать, натянул одеяло до самого подбородка и закрыл глаза, имитируя ровное дыхание спящего человека.

Сон пришел тяжелый, душный.

Ему снилось, что он стоит в поле. То самое поле из песни. Посреди него — одна-единственная береза, та самая, «кудрявая». Листья на ней были золотыми монетами, как в его мечтах, но они звенели как металл. Савелий стоял у ствола, не в силах пошевелиться. Вдруг из тени деревьев вышла фигура. Лица не было видно — только силуэт, темный и массивный. В руке у фигуры было что-то длинное и острое. Савелий хотел крикнуть «Маша!», но голос пропал. Фигура сделала шаг, другой... Удар пришелся прямо под ребра. Савелий упал на колени, вгрызаясь пальцами в корни березы, и последнее, что он услышал перед тем, как проснуться — шелест золотых листьев, поющих: «Люли-люли, стояла...»

Он резко сел на кровати. Подушка была мокрой от пота. За окном брезжил серый, неприветливый рассвет.

Сева уже проснулся. Он сидел за своим столом, заваривая чай в кружке с отбитой ручкой. Историк бросил короткий взгляд на свою полку, заметил, что его Новый Завет стоит не так, как вчера, и что закладка торчит с другой стороны.

Сева посмотрел на взъерошенного, бледного Савелия, который тяжело дышал, глядя в одну точку. Он всё понял. Заметил и пыль куртке, брошенной на полу, и странную дрожь в руках соседа. Но Сева не сказал ни слова. Он просто молча пододвинул к краю стола вторую кружку, наполненную горячим чаем.

В комнате пахло утром и невысказанными вопросами, которые сегодня так и остались без ответа.

Савелий, всё еще взъерошенный после кошмара, чувствовал себя вывернутым наизнанку. Броня не успела застыть за ночь, она была мягкой, податливой и пропускала холод.

— Слушай, Севыч... — Савелий заговорил первым, голос был сиплым от ночных криков во сне и бесконечного курева. — А ты правда веришь, что есть какой-то смысл? Ну, вот во всём этом... мире.

Он замолчал, глядя на свои бледные руки, а потом поднял глаза на соседа — честные и болезненно открытые.

— Даже после того, что случилось со мной? Ты ж знаешь... я говорил тебе про аварию. Про Машу. Как это вообще вписывается в твой «план», если Он там наверху всё видит? Почему она, а не какой-нибудь Марк?

Сева медленно отставил чашку. Он не стал надевать маску лектора или утешителя. Он полез в карман своей заношенной кофты, достал лимонную одноразку и затянулся. Облако ароматного пара на мгновение скрыло его лицо.

— Знаешь, Сав... — Сева выдохнул пар вверх. — Смысл не в том, что всё предрешено. Если бы всё шло по сценарию, мы были бы просто роботами. Есть такая штука — свобода воли. И зло... оно ведь не от Бога. Оно от того, что люди выбирают быть мразями. Пьяный водитель, который нажал на газ, — это его выбор, а не Божий план. Бог не нажимал на педаль. Он просто... Он стоит рядом и плачет вместе с тобой, когда это происходит.

Сева посмотрел на соседа серьезно, без тени превосходства.

— Свобода — это страшно, потому что она позволяет случаться катастрофам. Но без неё нет и любви. Если ты не можешь выбрать зло, то твой выбор добра ничего не стоит.

Савелий долго молчал. В комнате слышалось только тихое шипение одноразки Севы. Слова про «плачущего Бога» царапнули что-то глубоко внутри, там, где под ребрами всё еще болело от удара во сне. Это было слишком сложно. Слишком непохоже на ту жесткую иерархию, к которой его приучил отец, где сильный всегда прав, а слабый виноват в своих бедах.

— Ладно, историк, — Савелий резко встал, его лицо снова начало каменеть, превращаясь в привычный фасад. — Ты своё тверди. Красиво звучит, складно. А я... я пока не могу. Не лезет оно в меня.

Он подошел к окну, с силой дернул створку на себя. В комнату ворвался резкий мартовский воздух, пахнущий сырой землей и выхлопными газами. Савелий достал из пачки «Кэмел», чиркнул зажигалкой и жадно затянулся.

Дым смешивался с утренним туманом Твери. Он стоял у окна, щурясь от холодного ветра, и смотрел вниз на прохожих. Где-то там, среди серых пальто и курткок, возможно, шел тот самый нищий. Савелий выдохнул сизый дым в лицо весне, чувствуя, как внутри снова выстраивается стена. Пока что — только так. Пока что — только «Кэмел» и ледяной ветер, чтобы не чувствовать ничего лишнего.

***

Университетская столовая гудела, как растревоженный улей. Запах переваренной капусты и дешевого масла смешивался со звоном посуды. Савелий сидел за угловым столом, лениво ковыряя вилкой салат, который казался ему на вкус как картон.

Рядом Марк и Денис уже вошли в раж. Жертвой стал какой-то щуплый первокурсник в растянутом свитере, который имел неосторожность присесть слишком близко к их «территории».

— Слышь, ты, очкарик, — Марк с силой потянул поднос парня на себя, так что компот плеснул на подсохший хлеб. — Ты тут место не перепутал? Здесь люди едят, а не недоразумения природы.

— Я... я просто присел, извините, — пролепетал парень, краснея до корней волос.

— О, извините! — Денис противно заржал, толкая парня в плечо. — Слышь, Савелий, он такой вежливый. Может, он нам и ботинки почистит, раз такой учтивый?

Савелий смотрел в свою тарелку. Перед глазами стоял ночной старик у церкви. «Бог простит». Внутри поднялась густая, черная волна брезгливости. Не к первокурснику — к тем, кто сидел рядом. Ему вдруг стало физически невыносимо находиться в этом круге «королей», чье величие строилось на том, чтобы отобрать поднос у слабого.

Савелий медленно положил вилку. Звон металла о керамику прозвучал неожиданно громко.

— Кончайте, пацаны, — сухо бросил он, не поднимая глаз. — Он вам ничего не сделал.

Смех Дениса оборвался на полуслове. Марк замер, его рука всё еще сжимала край чужого подноса. Он медленно повернул голову к Савелию, и на его лице отразилось искреннее, почти детское недоумение.

— Ты чё... — Марк моргнул. — Ты сейчас реально заступился за это? Ты его знаешь, что ли?

Савелий наконец поднял взгляд. Его глаза были холодными и абсолютно трезвыми, лишенными той привычной ленивой ухмылки, к которой привыкли друзья. Он отодвинул свой стул, и тот со скрипом проехал по линолеуму.

— Не люблю, когда портят аппетит, — Савелий криво усмехнулся, глядя Марку прямо в переносицу. — Смотрю на вас — и тошно. Воняет от вас аммиаком и какой-то... мелочностью. Самоутверждаться за счет малька? Это уровень привокзальных гопников, Марк. Тебе не идет.

Марк на мгновение открыл рот, собираясь огрызнуться, но что-то в лице Савелия — какая-то пугающая, смертельная усталость — заставила его осечься. Савелий сейчас выглядел так, будто ему нечего терять, а такие люди в клубе обычно заканчивали драки первым ударом.

— Ладно, — Марк брезгливо оттолкнул поднос первокурсника, так что тот едва не слетел со стола. — Пошли, Ден. Преображенский сегодня не в духе. Походу, маразм его соседа — штука заразная.

Они встали и, громко переговариваясь, направились к выходу. Первокурсник, трясущимися руками подтягивая к себе еду, прошептал:

— Спасибо...

— Ешь теперь в другом месте, — оборвал его Савелий, даже не глянув в его сторону. — И не смей на меня так смотреть.

Он резко встал и вышел через другой выход. Его трясло. Это был первый раз, когда он пошел против «своих», и это чувство — смесь страха и странной, горькой чистоты — было для него совершенно новым. Савелий шел по коридору, и ему казалось, что броня, которую он так долго ковал, только что дала первую, глубокую трещину.