Глава VI. Утреня

Аудитория корпуса ИНЭУ была залита холодным октябрьским светом. Шла пара по истории политических учений. Профессор увлечённо рассуждал о концепции Вильфредо Парето и «циркуляции элит», но на задних рядах шёл свой собственный политический процесс.

Марк, лениво вертя в пальцах дорогую ручку, покосился на Савелия.

— Слышь, Савелий, я вчера видел, как ты в «Пятёрочке» у общаги стоял в очереди за акционными сосисками. Это что, твой новый проект по слиянию с плебсом? Решил изучить электорат изнутри, так сказать, методом глубокого погружения в нищету?

Денис, сидевший рядом, тихо хмыкнул, поправляя воротник брендового поло.

— Да ладно тебе, Марк. Савелий у нас просто играет в «народника». Знаешь, как в XIX веке — хождение в народ. Только вместо просвещения крестьян он по утрам делит одну ванную с тридцатью будущими учителями. Это же настоящий политический перформанс. Ты там ещё не начал пахнуть дешёвым табаком и безнадёгой?

Савелий не поднял глаз от тетради, в которой методично выводил фамилии теоретиков. Внутри него вскипела привычная злость, но он уже научился трансформировать её в холодное оружие.

— Мой «перформанс», пацаны, хотя бы добровольный, — Савелий откинулся на спинку стула и посмотрел на друзей с той самой долей презрения, которой научился у отца. — Я сижу в этой общаге и вижу реальных людей. А вы так и будете до тридцати лет сосать бюджетную сиську своих папаш, думая, что политика — это когда тебе в баре на Трёхсвятской наливают без очереди. Вы не элита, вы — комнатные растения. Вынеси вас на улицу без охраны — и вас сожрут те самые «плебеи», над которыми вы сейчас ржёте.

Марк прищурился, в его взгляде мелькнул неподдельный интерес.

— Ого, — протянул он. — Какие мы зубастые. Значит, общажная жизнь обостряет инстинкты?

— Она учит отличать тех, кто реально что-то может, от тех, кто просто красиво упакован, — Савелий усмехнулся, глядя прямо в глаза Марку. — А вы без родительских ксив — просто кудрявый парень и бледный циник.

Денис на мгновение замер, переваривая услышанное. Такого отпора они не ожидали. Савелий не оправдывался — он атаковал, причём бил по самому больному месту их золотой клетки.

— Ладно, ладно, — Денис поднял руки в примирительном жесте, но на его губах играла довольная улыбка. — Злой ты, Преображенский. Но честный. Это мне в тебе и нравится.

— Цинизм — это единственная валюта, которая здесь не обесценивается, — Марк хлопнул Савелия по плечу. — Добро пожаловать в реальный мир, «мажорик». Ты, может, и живёшь с плебеями, но думаешь как породистая сволочь. Это наш формат.

Эта словесная дуэль, полная яда и социального высокомерия, странным образом скрепила их союз. В мире, где всё покупалось и продавалось, их искренняя, грубая грызня была самым честным, что у них было. Они признали в Савелии не просто «богатого мальчика», а человека, который прошёл через какую-то мясорубку и вышел из неё с острыми краями.

Когда пара закончилась, они вышли из корпуса плечом к плечу. Марк достал пачку «Кемел», Денис уже предлагал поехать в бильярд. Савелий шёл между ними, чувствуя, как его маска прирастает к лицу всё плотнее. Он был «своим» среди княжичей и соседом для нищего Севы.

Он успешно играл на обоих полях, не замечая, что сам постепенно превращается в холодного, металлического и неспособного на простое человеческое сочувствие без двойного дна.

***

Вечерняя Тверь расплывалась в окнах белого внедорожника Дениса — огромного, пахнущего кожей и дорогим парфюмом зверя, который уверенно подминал под себя щербатый асфальт второстепенных улиц.

Савелий сидел на переднем сиденье, глядя на белый капот. Внутри него всё ещё срабатывал инстинкт — вжиматься в кресло при каждом резком рывке — но он заставлял себя расслабиться. Теперь он был внутри этого металла, а не под ним.

Денис, одной рукой придерживая руль, а другой переключая треки в плейлисте, обернулся к Марку, который развалился сзади.

— Пацаны, это исторический момент. Октябрь на исходе, а мы всё ещё не оформили нашу коалицию, — Денис хохотнул, подрезая старенький «Рено». — Надо создать чат. Чтобы координировать захват власти в этом городе. Или хотя бы в его барах.

Марк уже достал телефон, экран которого подсветил его тонкое лицо.

— Название должно быть статусным. «Триумвират»? Слишком задротски. «Элита ИНЭУ»? Слишком пафосно.

— Назови «Короли ночной Твери», — бросил Денис, глядя в окно на огни Трёхсвятской. —

— О! — Марк хлопнул по его плечу. — Савва, в точку. Просто и со вкусом.

Через секунду у Савелия в кармане звякнуло уведомление. На экране высветилось:

«Вы добавлены в группу "Короли ночной Твери"». На аватарке Марк уже успел поставить размытое фото капота белого внедорожника.

— Всё, официально, — Марк убрал телефон. — Теперь мы обязаны соответствовать. Денис, гони к клубу, там сегодня должна быть какая-то статусная вечеринка.

Внедорожник с визгом шин заложил крутой вираж у цирка. Когда они подкатили к входу в клуб, охранники, едва завидев машину Дениса и его номера, мгновенно отодвинули ограждение.

Они вышли из машины синхронно. Денис, по-хозяйски кивнув швейцару, Марк, поправляя волин куртки, и Савелий, натянувший маску ледяного безразличия.

— Гляньте на этих, в очереди, — негромко сказал Марк, кивнув на толпу студентов у входа. — Стоят, мерзнут, надеются, что их заметят.

— Плебеи, — бросил Денис, проходя мимо фейс-контроля без очереди. — Савелий, ты там как, не скучаешь по своей общаге?

Савелий почувствовал, как в груди разливается знакомая горечь, смешанная с азартом.

— В общаге я сплю, — отрезал он. — А здесь я живу. Наливай, Денис, сегодня «короли» гуляют за счёт бюджета твоего папаши.

— Красиво зашёл! — Денис заржал, толкая плечом дверь в вип-зал.

Марк отключил телефон, чувствуя, что Тверь окончательно засасывает его в этот водоворот из дорогих машин, дешевого цинизма и белого шума, в котором почти не слышно криков из прошлого. И только белый цвет внедорожника Дениса, оставшегося на парковке, всё ещё напоминал ему о том, какую цену он заплатил за этот входной билет.

В вип-зоне клуба воздух был настолько густым от кальяна и дорогих духов, что казалось, его можно резать ножом. Марк, развалившись в кресле, лениво кивнул в сторону танцпола, где у бара смеялись две яркие девушки в облегающих платьях.

— Савелий, глянь на ту, в синем. Глаза пустые, зато амбиций — на весь Тверской проспект, — Марк наклонился к Савелию, обдавая его запахом элитного джина и холодным цинизмом. — По-моему, они как раз ищут «королей». Давай заберем обеих? Поедем к Денису на дачу. Устроим им мастер-класс по политическим технологиям в горизонтальном положении. Вдвоем интереснее, а, Преображенский?

Савелий криво усмехнулся. Маска «своего парня» привычно сидела на лице. Внутри него вспыхнуло то самое деструктивное желание — окончательно оскотинить себя, утопить остатки совести в случайном теле, сделать что-то настолько грязное...

— Почему бы и нет, — бросил он, подаваясь вперед. — Давай, Марк. Мне как раз нужно...

Он не договорил.

Бас из колонок на мгновение стих, сменившись резким переходом трека, и в эту секунду тишины в голове Савелия что-то щелкнуло.

Ррр-рр-рр-у-у-м.

Это не был звук музыки. Это был тот самый тяжелый, низкий, утробный рокот двигателя, который Савелий слышал за мгновение до того, как мир взорвался стеклом и кровью. Звук нарастал, превращаясь в звонкий металлический скрежет, словно внедорожник въехал прямо в центр клуба.

Савелию показалось, что стены вип-зала начали вибрировать, а пол превратился в скользкий асфальт. Лицо Марка исказилось, стало похожим на белую маску убийцы.

— Савелий? Ты чего? — Марк нахмурился, видя, как зрачки друга расширились до предела.

Савелий не ответил. Он вскочил, опрокинув стакан. Лед со стуком рассыпался по столу, как осколки лобового стекла. Он бросился к выходу, расталкивая людей, игнорируя крики Дениса где-то за спиной.

Он вылетел на улицу, в спасительную октябрьскую прохладу. Тверь встретила его редким светом фонарей и тишиной, которая после клубного ада казалась оглушительной.

Савелий прислонился спиной к кирпичной стене, его трясло так, что зубы выбивали дробь. Он дрожащими руками достал из кармана пачку «Кемела», которую «подрезал» у Марка. Щелчок зажигалки. Первый вдох был судорожным, он едва не закашлялся.

Он стоял так очень долго. Одна сигарета, вторая, третья. Тяжелый, едкий дым наполнял легкие, на мгновение вытесняя тот фантомный запах бензина и смерти. Он смотрел на пустую дорогу, ожидая, что вот сейчас из-за угла выкатится белый силуэт.

Минуты тянулись как вечность. Савелий стоял в тени подворотни, сжимая в пальцах сигарету. Цинизм Марка, доступные девушки, власть и деньги — всё это рассыпалось в прах перед одним коротким звуком в его голове. Он понял, что как бы дорого он ни одевался и как бы громко ни смеялся с мажорами, он всё еще тот самый мальчик, который стоит на обочине во Владимире и кричит имя, которое в этом городе никто не должен знать.

Савелий бросил очередной бычок и побрёл к общежитию.

Подъезд общаги встретил Савелия запахом сырости и хлорки — резкий контраст с кожаным салоном внедорожника и неоном клуба. Он поднимался на четвёртый этаж, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит та самая струна, задетая фантомным рокотом двигателя.

Когда он толкнул дверь комнаты, Богдан как раз выходил, задевая плечом косяк.

Мельниченко мазнул по Савелию холодным, оценивающим взглядом — после той ссоры из-за Севы в их отношениях застыла вечная мерзлота. Богдан не сказал ни слова, просто прошёл мимо, обдав запахом крепкого чая и дорожной пыли.

В комнате было непривычно тихо. Сева сидел за столом, но вместо учебников перед ним стояла запотевшая бутылка «Жигулёвского». Вид костлявого историка с дешевым пивом был настолько нетипичным, что Савелий на секунду замер.

— О, — Савелий бросил ключи на тумбочку. — Новгород решил приобщиться к культуре плебса? Что, святая вода закончилась?

Сева медленно повернулся. Очки чуть сползли, взгляд был затуманенным, но удивительно спокойным.

— Просто захотелось. Иногда полезно...

Савелий рухнул на свою кровать, закрыв лицо руками. Алкоголь, ПТСР и яд Марка смешались в одну гремучую смесь. Его прорвало.

— Знаешь, Севыч, — голос Савелия звучал глухо и зло. — Весь этот город — одна большая помойка. Эти мои «друзья», Марк с Денисом... Ты бы слышал их. Они же людей за скот держат. Всё меряют баблом и связями. Циничные, гнилые насквозь твари. Ничего святого, понимаешь? Только и думают, кого бы трахнуть или где бы ещё кусок откусить. Противно.

Он сел, глядя на Севу, ожидая поддержки, понимания, привычного смирения.

— Они обвиняют всех вокруг в тупости, а сами — просто мажоры с папиными ксивами. Мир сходит с ума от такой гнили.

Сева долго молчал, глядя на этикетку бутылки. Потом медленно поднял глаза на Савелия. В этом взгляде не было привычной робости.

— А ты, Савелий? — тихо спросил он.

— Что я? — нахмурился Савелий.

— Ты сидишь в их машинах. Ты пьешь с ними. Ты смотришь так же, как они. — Сева поставил бутылку на стол с легким стуком. — Ты обвиняешь их в цинизме, но сам используешь его как щит. Почему ты видишь гниль в них, но так старательно не хочешь замечать свои собственные недостатки? Ты ведь стал таким же. Только ты еще и врешь себе, что ты лучше.

Сева встал, поправил очки и, не дождавшись ответа, вышел из комнаты, оставив недопитое пиво на столе.

Савелий остался сидеть в тишине. Слова соседа жалили сильнее, чем вчерашний выпад Марка. Он чувствовал, как внутри закипает бессильная ярость.

— И этот тоже... — прошипел он в пустоту, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. — Сука.

Он сорвал с полки флакон с ароматом табака и ванили, прижал его к носу, пытаясь найти спасение в запахе прошлого. Сева, нищий Сева с его иконкой и «Жигулёвским», только что содрал с него кожу, оставив Савелия один на один с правдой, от которой не мог спасти ни один белый внедорожник в мире.

***

Аудитория была залита пыльным октябрьским солнцем, но Савелию казалось, что он сидит в морозильной камере. После слов Севы внутри что-то окончательно догорело. Те моральные предохранители, которые еще искрили и пытались удержать его на краю, просто перегорели. Вчерашний страх перед рокотом мотора сменился ледяным, мертвым безразличием.

— Преображенский! Виноградов! Могутов! — голос преподавателя, пожилого профессора по теории госуправления, дребезжал, как старое радио. — Если вам не интересна типология политических режимов, вы можете продолжить дискуссию в коридоре!

— Конечно-конечно, Аркадий Петрович, мы уже записываем про легитимность власти, — лениво отозвался Денис, даже не открывая тетрадь.

Как только препод отвернулся к доске, Марк наклонился к Савелию. Его лицо светилось тем особым сортом самодовольства, который бывает у хищников после удачной охоты.

— Слышь, Савва, зря ты вчера соскочил, — прошептал Марк, крутя в руках золотую зажигалку. — Зря ты ту девку не поехал распечатать. Хорошая оказалась, податливая. Мы, кстати, встречаться начали. Ну, в смысле — она думает, что мы встречаемся. Полезная опция: всегда есть где переночевать и кто закажет пиццу в три ночи.

Савелий медленно повернул голову. Его взгляд, обычно острый и колючий, сейчас был пустым, как выбитое окно. На лице не дрогнул ни один мускул. Еще неделю назад его бы передернуло от слова «распечатать» или от того, как легко Марк ломает чужие жизни. Но сейчас это не вызывало ничего.

— Рад за тебя, Марк, — голос Савелия звучал абсолютно ровно, безжизненно. — Надеюсь, у неё удобная кровать.

— Ого, — Денис усмехнулся, поглядывая на друга. — Савва, ты что, наконец-то протрезвел душой? Никаких лекций о морали? Никаких кислых мин?

— Мораль — это для тех, у кого есть время на рефлексию, — Савелий откинулся на спинку стула, глядя в затылок впереди сидящей Насти Синицыной. — А у нас пары. И нам нужно как-то дожить до вечера.

В этот момент Савелий окончательно принял правила игры. Он перестал бороться с гнилью внутри — он просто позволил ей заполнить все пустоты. Больше не было «предательства памяти Маши», потому что сама память стала казаться ему чем-то далеким и нереальным, персонажем из плохого кино.

— Преображенский! — снова рявкнул преподаватель. — Вы записываете?

— Записываю, — Савелий взял ручку и крупными, размашистыми буквами вывел на чистом листе: «ПРАВО СИЛЬНОГО».

Марк одобрительно хмыкнул, заглянув в его тетрадь.

— Красиво, — прошептал он. — По-нашему. Вечером повторим заезд?

— Да, — ответил Савелий, чувствуя, как внутри становится тихо и холодно. — Вечером повторим.

Он больше не был раненым мальчиком из Владимира. Он стал тем, кем его хотели видеть эти стены, эти машины и эта Тверь. Сломанный механизм не чувствует боли — он просто продолжает вращаться, перемалывая всё, что попадается в шестерни. И первым, что он решил перемолоть, было его собственное прошлое.