Глава III. Вечерня

Начало июля во Владимире выдалось душным. Город замер в ожидании грозы, которая всё никак не проливалась на раскалённый асфальт. Савелий стоял перед зеркалом в прихожей. Короткая стрижка — почти под машинку — делала его лицо резче, взрослее. Русые волосы на макушке выгорели, став почти соломенными, а взгляд из-за постоянного недосыпа казался тяжёлым, свинцовым.

Спина больше не ныла, а на месте ран на затылке остались лишь розовые полоски шрамов, скрытые новой причёской.

Отец в последние дни ходил гоголем. Когда пришли результаты по английскому и он увидел там высокие баллы, его «инвестиционный пыл» достиг апогея. Виктор уже обзванивал каких-то знакомых в Нижнем Новгороде, хвастался «сыном-лингвистом» и даже купил Савелию новые кроссовки. Он не знал, что в личном кабинете абитуриента Савелий уже нажал кнопку «подать заявление» совсем в другие вузы — на политологию и историю. И что английский там был просто проходным баллом, дополнением к блестяще сданному обществу.

— Я гулять, — бросил Савелий, не оборачиваясь.

— Давай, заслужил, — донеслось из гостиной благодушное ворчание отца под звук телевизора.

Савелий вышел в липкие сумерки. Ноги сами несли его по Большой Московской. Он ловил себя на том, что то и дело оборачивается, надеясь увидеть в толпе знакомое каштановое каре и блеск очков. Мысль о Маше не отпускала — она сидела глубоко под рёбрами, как застрявший осколок того самого лобового стекла.

Ему нужно было выключить голову. Просто стереть этот файл, хотя бы на пару часов.

Он свернул в один из переулков, где в подвале старого здания гремел басами клуб. Очередь на входе была небольшой. Савелий выпрямил спину, напустил на себя вид человека, который видел в этой жизни всё. Тот мельком глянул на хмурое, жёсткое лицо парня со шрамами на затылке. В свои семнадцать Савелий сейчас выглядел на все двадцать один.

— Проходи, — коротко бросил вышибала, отодвигая ленту.

Внутри его встретил плотный, горячий воздух, пропитанный запахом пота, дешёвого алкоголя и сладкого вейпа. Пульсирующий неон резал глаза, а басы били в грудь так сильно, что сердце невольно подстраивалось под их ритм. Савелий пробрался к бару, чувствуя, как внутри него начинает закипать странная, злая энергия.

Он понюхал «табак-ваниль» на запястье. Аромат смешался с запахом клуба.

— Виски с колой. Двойной, — крикнул он бармену, бросая на стойку смятую купюру.

Сегодня он не хотел быть «проектом» Виктора Сергеевича. Он не хотел быть умником, сдавшим английский. Он хотел просто утонуть в этом шуме, чтобы перестать чувствовать фантомную руку Маши на своём плече. Савелий опрокинул стакан, зажмурился от резкого вкуса спирта и шагнул в самую гущу танцпола, надеясь, что музыка окажется громче, чем его собственные мысли.

Басы вдалбливали мысли глубоко в череп, превращая их в неразличимый гул. Савелий не считал стаканы. Виски с колой сменились чистым джином, а потом чем-то мутным и приторным, что подсовывали случайные люди в толпе. В какой-то момент неон поплыл, превращаясь в цветные шлейфы, и мир окончательно потерял резкость.

Он очнулся у барной стойки, когда чьи-то пальцы с ярким маникюром коснулись его руки.

— Эй, симпатичный, ты не заснул? — Голос девушки пробился сквозь грохот музыки.

Савелий с трудом сфокусировал взгляд. У неё были длинные осветлённые волосы и густо накрашенные ресницы. Она не была похожа на Машу. Совсем. И это было именно то, что ему сейчас требовалось — полное отсутствие сходства.

— Нормально всё, — прохрипел он, чувствуя, как язык заплетается.

— Я Кира. Пойдём отсюда? Тут дышать нечем.

Дальше всё было как в замедленной съёмке. Холодный ночной воздух, который не освежил, а только сильнее ударил в голову. Смех. Такси.

— Останови у круглосуточной аптеки, — бросил Савелий водителю, выгребая из кармана последние деньги.

Они ввалились в ярко освещённый зал аптеки, пошатываясь и придерживая друг друга. Провизор посмотрела на них с брезгливым сочувствием. Савелий купил презервативы, едва попадая пальцами по кнопкам терминала, и они снова нырнули в салон машины.

В её квартире пахло дешёвыми ароматическими свечами и чем-то сладким. Савелий действовал механически, ведомый лишь инстинктом и желанием заглушить тупую боль в груди. Когда они оказались в постели, он закрыл глаза, чтобы не видеть чужое лицо. В его движениях не было нежности — только какая-то злая, отчаянная попытка доказать самому себе, что он ещё жив. Алкоголь притуплял чувства, делая всё происходящее нереальным, словно это была сцена из игры.

Утро наступило резко, вместе с безжалостным солнечным лучом, который вонзился в глаза через щель в шторах. Савелий открыл глаза и тут же зажмурился от дикой головной боли. Во рту был привкус вейпа, а тело казалось чужим и грязным.

Он повернул голову и увидел рядом спящую девушку. В утреннем свете её макияж размазался, она выглядела усталой и незнакомой. Савелий медленно сел на кровати, обхватив голову руками.

И тут его накрыло.

Запах табака и ванили, исходящий от его собственного запястья — подарок Маши — смешался с запахом чужих духов на простынях. Ему стало физически тошно. В голове всплыла сцена из церкви: белые розы, холодные пальцы Маши и его клятва никогда её не забывать.

Прошло всего ничего, а он уже был здесь, в чужой постели, с человеком, чью фамилию он даже не знал. Он чувствовал себя не просто ничтожеством, а настоящим предателем. Будто он снова стоял на том пешеходном переходе и вместо того, чтобы защитить её, просто отвернулся.

Савелий начал судорожно одеваться, стараясь не шуметь. Он находил свои вещи на полу, натягивал джинсы, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Он выскочил из квартиры, не оставив записки, и побежал вниз по лестнице, глотая холодный утренний воздух.

Он шёл по просыпающемуся Владимиру, и каждый встречный казался ему судьёй. «Я предал её», — стучало в висках вместе с пульсирующей болью. — «Первая любовь, единственная... и так легко променял на одну пьяную ночь».

Дома его ждал отец с разговорами о Нижнем, а внутри у Савелия теперь была не просто пустота, а гниющая рана. Он понял, что забыться не получилось — он просто добавил к своей боли ещё и жгучее, невыносимое чувство вины.

Савелий надеялся проскользнуть незамеченным, но едва он повернул ключ в замке, стало ясно: тишины не будет. В прихожей было темно, только из кухни падал узкий, резкий луч света. Виктор Сергеевич сидел на табурете на кухне, скрестив руки на груди. На столе стояла пустая чашка и лежали два телефона — его и Савелия, который парень в спешке забыл на тумбочке, уходя в клуб.

— Явился, — голос отца был тихим, и это было плохим знаком. Это была стадия «закипания».

— Па, я... — Савелий запнулся, чувствуя, как перегар и запах чужих духов выдают его с головой.

Виктор медленно поднялся. Он казался огромным в тесном коридоре.

— Телефон дома. Мать всю ночь не спала, корвалол пила. Я по моргам звонил, Савелий. По больницам. Думал, тебя опять какая-то тварь на капоте прокатила.

— Я просто гулял, — Савелий попытался сделать шаг к своей комнате, но отец настиг его мгновенно.

Тяжёлая рука вцепилась в плечо и с силой развернула парня назад. Удар в челюсть был коротким и техничным. Савелий отлетел к вешалке, больно ударившись лопатками о крючки. В голове снова зазвенело, пробуждая сотрясение.

— Гулял он! — Виктор сорвался на рык. — Мы тебя из могилы вытащили! Мать за тебя молится, я тебе будущее зубами вырываю! А ты шляешься где-то, как последняя мразь? От тебя несёт за версту!

Отец схватил его за воротник рубашки, прижимая к стене. Ткань затрещала.

— Ты хоть понимаешь, что ты делаешь?! Я из-за тебя седею, а ты мне за всё это — вот так?! Отвечать на звонки кто будет? Пушкин?!

Виктор ударил его под дых — не в полную силу, но Савелий сложился пополам, хватая ртом воздух. Боль в спине, которая только начала затихать, вспыхнула с новой силой.

— Не бей... — прохрипел Савелий, сползая по стене. — Хватит...

— Хватит?! — Виктор замахнулся снова, но остановился, увидев на шее сына багровое пятно — засос от ночной случайной знакомой. — Тьфу, блядь... Ты ещё и девок каких-то трахать успеваешь, пока у твоей Машки земля на гробу не осела?

Этот комментарий ударил сильнее кулака. Савелий поднял на отца взгляд, полный такой лютой, нечеловеческой ненависти, что Виктор на секунду замешкался.

— Не смей... — прошипел Савелий. — Не смей называть её имя. Ты про неё ни разу не спросил. Тебе только твои баллы важны и твой Нижний!

— Рот закрой! — Виктор пнул его по ноге, попадая по голени. — Завтра я сам тебя отвезу документы подавать. В Нижний. Лично. Попробуешь пикнуть — из дома не выйдешь до сентября. Будешь сидеть на хлебе и воде.

Отец развернулся и ушёл на кухню, грохнув дверью так, что задрожали стены. Савелий остался лежать в прихожей на холодном линолеуме. Лицо горело, челюсть ныла, но внутри было ещё хуже. Он чувствовал себя грязным снаружи из-за ночи в клубе и разбитым изнутри из-за кулаков отца.

Он посмотрел на свои дрожащие руки.

***

Утро началось с того, что Савелий даже не попытался встать. Когда отец зашел в комнату, парень лежал, уткнувшись лицом в подушку, и мелко дрожал. На его бледном лице, подсвеченном утренним солнцем, отчетливо проступили синяки — и вчерашний отцовский след на челюсти, и те, что пожелтели на скулах.

— Вставай, — скомандовал Виктор, поправляя галстук. — Машина через полчаса.

Савелий издал слабый, надсадный стон. Он заранее натер градусник о пододеяльник до 38.2°C и теперь, когда отец подошел ближе, протянул ему прибор дрожащей рукой.

— Па... мне плохо. Башка раскалывается... тошнит. Наверное, сотряс опять... или отравился, — прохрипел он, не открывая глаз.

Виктор взял градусник, нахмурился. Он посмотрел на разбитое лицо сына, на его искусанные губы и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то похожее на сомнение. Вчерашний удар был сильным, а врач предупреждал, что после аварии перенапряжение опасно.

— Чёрт с тобой, — буркнул Виктор, бросая градусник на тумбочку. — Отлежись до обеда. Поедем завтра.

В этот момент в прихожей зазвонил мобильный отца. Виктор вышел, и Савелий услышал его резкий, напряженный голос: «Да, слушаю... Что значит проверка? Замдиректора вызывает? Прямо сейчас? Понял, буду через двадцать минут».

Послышался грохот входной двери. Как только замок щёлкнул, Савелий мгновенно «выздоровел». Он вскочил, игнорируя головокружение, и метнулся к компьютеру. Руки дрожали, но не от болезни, а от адреналина.

Он вошёл в личный кабинет абитуриента. Савелий замер на секунду, глядя на курсор.

— Пошёл ты, папа, — прошептал он.

Одним движением он удалил заявку в Нижний. Пальцы быстро застучали по клавишам, вбивая данные в другой вуз. Тверской государственный университет. Направление: Политология.

Он прикрепил результаты ЕГЭ. История — 84, Обществознание — 52, Английский — 88. Проходной балл на бюджет был невысоким, с такими цифрами он шел в первых рядах.

Савелий нажал кнопку «Подать заявление» и дождался заветной надписи: «Ваша заявка принята и находится на рассмотрении».

Это было всё. Путь назад отрезан. Тверь была далеко от Владимира, достаточно далеко, чтобы отец не мог приехать туда на обед, и достаточно близко, чтобы Савелий мог чувствовать себя в безопасности.

Он отодвинулся от монитора и закрыл лицо руками. Сквозь пальцы пахло вчерашними духами с табаком и ванилью. Маша хотела в Нижний, но Маши больше не было. А Савелий, глядя на экран, понимал: сегодня он совершил своё первое настоящее политическое действие в жизни — он объявил войну собственному отцу ради права быть самим собой.

Теперь оставалось только ждать. И молиться, чтобы Виктор не заглянул в личный кабинет раньше, чем придут приказы о зачислении.

В пустой квартире тишина была почти осязаемой, тяжелой и пыльной. Савелий сидел на полу в своей комнате, привалившись спиной к кровати. После ухода отца дом замер, но в голове парня продолжал крутиться нестройный шум — обрывки экзаменационных вопросов, крики Виктора и церковное пение.

И вдруг среди этой тишины прорезался звук.

Сначала это был лишь низкий гул, едва уловимая вибрация, от которой дрогнули стекла в рамах. Но с каждой секундой он становился отчетливее. Рокот мощного двигателя, тяжелый, неумолимый, разрывающий полуденный зной.

Савелий замер, перестав дышать. Ему показалось, что пол под ногами превратился в зыбкую массу асфальта.

«Внедорожник. Белый».

Звук не просто приближался — он преследовал его. Савелию почудилось, что это не машина едет по улице, а само воплощение того рокового дня, огромный стальной зверь, несется за ним сквозь стены домов. Железные колеса громыхали по мостовой, выбивая искры из памяти.

— Нет... нет, это просто улица... — прошептал он, но тут же вскочил.

Рев двигателя заполнил комнату. Савелию показалось, что он видит в окне ослепительный блик на белом капоте. Он бросился в коридор, задевая плечом косяк. В прихожей он заметался, как загнанный зверь: на кухню — там окно выходит на дорогу, в ванную — там темно и можно спрятаться. Но звук просачивался отовсюду. Он был в самой голове, под бинтами, в шрамах на затылке.

«За тобой. За то, что выжил. За то, что предал».

Савелий, спотыкаясь, вылетел из квартиры. Он бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, а в ушах всё стоял этот механический скрежет и визг тормозов.

Он выскочил во двор, на раскаленный июльский свет. Тяжело дыша, Савелий замер посреди детской площадки. Вокруг было пусто и тихо. Посреди дороги стояла старая «Лада», водитель которой просто газовал, пытаясь завестись. Никакого белого внедорожника. Никакого преследования.

Только солнце, плавящее асфальт, и Савелий, стоящий посреди двора в одном кроссовке и расстегнутой куртке. Его трясло. Он смотрел на дорогу, ожидая, что сейчас из-за угла снова вылетит та белая стена металла, чтобы закончить начатое. Пустота двора пугала его больше, чем шум, потому что в этой пустоте он был совершенно один со своим безумием и своей виной.