Глава IX. Междочасие первого часа

Сентябрьская Тверь пахла прелой листвой, дешевым табаком и переменами, в которые Савелий не верил. Как только колеса отцовского внедорожника пересекли черту города, Владимир с начал стремительно выцветать. Это была защитная реакция — как у животных, меняющих окрас перед долгой зимой.

Крыльцо общаги Савелий переступал уже «в полной амуниции». Дорогие солнцезащитные очки, несмотря на пасмурное небо, безупречно белая футболка и взгляд, в котором читалось бесконечное, выверенное пренебрежение ко всему сущему.

Он зашел в комнату первым. Раскидал шмотки и сел на подоконник, закуривая в открытое окно. Маска циника сидела как влитая, хотя за ней всё еще ныли шрамы от карельских «нет» и владимирских «прости».

Дверь скрипнула. В комнату, нагруженный двумя неподъемными сумками и каким-то странным свертком, ввалился Сева. Он был всё в тех же очках, в той же нелепой ветровке, и от него всё так же веяло библиотечной пылью и спокойствием.

— О, Преображенский, — Сева вытер пот со лба, поправляя очки. — Ты уже здесь. С возвращением в наше скромное гетто.

Савелий медленно выпустил струю дыма, даже не повернув головы.

— И тебе не хворать, Севыч, — голос звучал лениво, с той самой ядовитой хрипотцой. — Я смотрю, ты за лето обзавелся еще парой килограммов макулатуры? Надеешься, что если прочитаешь все книги мира, то в общажном душе наконец-то появится горячая вода?

Сева начал распаковывать сумку, доставая оттуда банки с домашними заготовками.

— Вода — субстанция переменчивая, а знания — константа, — спокойно отозвался историк. — Как лето провел?

Савелий на мгновение замер. Перед глазами всплыл мост 850-летия и теплая рука Анны Николаевны на плече. Внутри что-то коротко и больно кольнуло, но он тут же задавил это чувство.

— Лето? — Савелий спрыгнул с подоконника и подошел к столу Севы, с интересом разглядывая банку с огурцами. — Лето прошло под девизом «Блеск и нищета провинции». Знаешь, Севыч, Владимир — прекрасный город для того, чтобы понять: лучше быть богатым и циничным в Твери, чем бедным там. Отец подарил мне новые колеса... В общем, скука смертная, но статус обязывает.

Он взял одну из банок и покрутил в руках:

— Слушай, а твои предки не думали, что солить огурцы в двадцать первом веке — это такой тонкий вид мазохизма?

Сева забрал банку из его рук и аккуратно поставил в тумбочку.

— Это называется «забота», Савелий. Но тебе, видимо, это слово нужно переводить с латыни, чтобы ты понял смысл.

— Забота — это когда тебе на карту падает шестизначная сумма, — отрезал Савелий, возвращаясь к окну. — А это — овощная консервация. Не путай понятия, историк.

Он снова надел чёрные очки, скрывая глаза. Ему было жизненно необходимо подкалывать Севу, высмеивать его банки, его книги, его простоту. Потому что если он перестанет это делать, то придется признать, что он сам — тот самый Савельюшка, который плакал на плече у Воронцовых. А этот Савельюшка не выжил бы в Твери и часа.

— Ну что, — Савелий похлопал Севу по плечу, и тот снова едва заметно вздрогнул от резкого движения. — Готов к новому сезону сериала «Как выжить на стипендию и не стать человеком»? Говорят, Марина Рандалайнен за лето еще больше похорошела. Пойду проверю, не забыла ли она, как пахнут настоящие духи, а не твои учебники.

Он вышел из комнаты, хлопнув дверью. Маска держалась крепко. Но в кармане брюк, глубоко внизу, он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони — туда, где еще недавно Анна Николаевна смывала с него кладбищенскую землю. Начинался новый круг ада, который он сам себе выбрал.

Вся его спесь и бравада о «Марине Рандалайнен» испарилась, как только он переступил порог общежития. Вместо того чтобы искать встречи с Мариной, он отошел в сторону, вглубь неухоженного общажного двора, и замер под одной из берез.

Сентябрь уже начал свою работу: среди густой зелени проглядывали ярко-желтые пятна. На фоне серого бетона общаги эти листья казались золотыми монетками, рассыпанными кем-то щедрым и неосторожным. Савелий поднял голову. Солнце, пробивающееся сквозь ветки, заставило его зажмуриться.

В этот момент, спрятанный от чужих глаз за тонким стволом, под березой стоял не «король» Преображенский в дорогом шмоте и с ядовитым языком. Там стоял восемнадцатилетний, в край потерянный мальчик Савельюшка. Тот самый, который еще недавно ел печенье на кухне Воронцовых и боялся каждого шороха. Его била мелкая дрожь, которую не могла скрыть ни одна брендовая куртка.

В кармане завибрировал телефон. Савелий вздрогнул, вырываясь из оцепенения.

Чат «Короли ночной Твери» (3 новых сообщения):

Марк: С возвращением в зоопарк, сучки! Сегодня отмечаем начало конца.

Денис: Есть варик взять випку на завтра на Токсиса, потом в клуб до утра.

Марк: Савель, ты в деле? Или ты там во Владимире в монахи постригся?

Савелий смотрел на экран. Буквы плыли перед глазами. Токсис, випка, дешевый пафос, бессмысленный шум — всё это казалось таким бесконечно далеким от той тишины, которую он обрел на кладбище. Он посмотрел на березовый лист, упавший прямо ему на ботинок. Золотая монетка в грязи.

Ему хотелось написать: «Идите нахер». Хотелось вернуться в комнату, сесть рядом с Севой и просто молчать.

Но страх быть собой, страх перед той бездной, что разверзлась внутри, оказался сильнее. Савелий быстро, не давая себе передумать, набил ответ:

Савелий: В деле. Готовьте печень, нищеброды.

Он спрятал телефон и резко выпрямился, поправляя воротник. Мальчик Савельюшка снова послушно забился в самый темный угол сознания, а мажор Преображенский, надев свою самую циничную ухмылку, зашагал к парковке. Рокот внедорожника уже начинал гудеть где-то на периферии слуха, заглушая шелест золотых березовых листьев.

***

Ноябрь в Твери был похож на затянувшуюся агонию: небо цвета грязного алюминия, бесконечный ледяной дождь и ветер, который, казалось, выдувал последние остатки человеческого тепла из подворотен.

Савелий стоял у зеркала в туалете клуба. Лицо бледное, почти восковое. В паре метров за дверью грохотал бит, стены вибрировали от баса, а здесь, в стерильном свете ламп, было слышно только его собственное рваное дыхание.

Он достал из сумки на поясе серую тетрадь. Она была уже потрепана, углы загнулись. Савелий открыл её на середине. Под рецептами от пятен и заметками по политологии мелким, неровным почерком было выведено: «14 ноября. Она бы сегодня надела тот синий свитер. Холодно».

— Савелий, ты там сдох, что ли? — в туалет ввалился Марк, хохоча и поправляя прическу. — Пошли, там Денис вторую бутылку открыл. Хватит в зеркало втыкать, ты и так красавчик.

Савелий мгновенно захлопнул тетрадь и обернулся. Лицо разгладилось, губы привычно изогнулись в ленивой, презрительной усмешке.

— Расслабься, Марк. Пытался понять, почему у здешнего виски вкус дешевого антифриза, — бросил он, пряча тетрадь во внутренний карман сумки. — Идем. Посмотрим, на что он способен.

Он вышел в зал. Вспышки стробоскопа резали глаза. Он пил, смеялся громче всех, отпускал сальные шутки и какую-то чушь. Внешне это был триумф — молодой, богатый хищник в своей стихии. Но внутри...

Внутри, за ребрами, Савельюшка сворачивался в калачик и закрывал уши руками. Каждый глоток алкоголя не приносил забвения, а лишь делал боль четче, гранитной. Ему казалось, что он состоит из двух разных существ: одно жадно пило алкоголь, а второе в это время стояло на коленях в грязи Князь-Владимирского кладбища и выло от одиночества.

Ближе к трем ночи он вышел на парковку перед клубом. Дождь мгновенно намочил его дорогой джемпер. Савелий прислонился к холодному борту внедорожника Виноградова и посмотрел на свои руки. Они дрожали.

Двойная жизнь выматывала. Он мастерски отыгрывал роль циника для Марка, роль «перспективного студента» для отца, роль «пропащего парня» для Марины. Но когда гасли огни и музыка стихала, оставался только один человек — больной, изломанный Савелий, который среди всей этой роскоши и тел искал лишь одну вещь: теплое печенье на кухне Воронцовых.

Он достал телефон, открыл чат с «Королями», набрал: «Это была лучшая ночь в году, пацаны». Нажал «отправить». А потом, убрав телефон, сполз по дверце машины на мокрый асфальт, спрятал лицо в ладонях и зашептал в темноту, где не было ни випа, ни алкоголя, ни блеска:

— Во поле... береза... стояла... Маш, забери меня отсюда. Пожалуйста.

Ноябрьский ветер не ответил. Он только сильнее швырнул в лицо пригоршню ледяных капель, напоминая, что шоу должно продолжаться. Потому что если он перестанет играть, он просто исчезнет.

— Поехали трахаться! — выкрикнул вышедший Марк. — Савелий, ты чего застыл? Прыгай, там у близняшек с филфака подруга приехала, специально под твой типаж.

Денис, едва держась на ногах, согласно промычал что-то нечленораздельное, пытаясь сфокусировать взгляд на лобовом стекле.

Савелий стоял под ледяным дождем, чувствуя, как липкая духота клуба сменяется пронизывающим холодом. Ему было противно. Противно от сального блеска в глазах Марка, от запаха перегара, от самой мысли о том, чтобы снова изображать страсть с кем-то, чье лицо он забудет через пятнадцать минут. Но в то же время... в этой их пьяной, животной простоте было что-то уютное. Рядом с ними не нужно было думать. Рядом с ними он был просто «своим».

— Не, пацаны, — Савелий вытащил из машины Дениса свою старую ветровку, которую бросил там днем. — Завтра пары с утра, препод лютый, обещал полкурса отчислить. Мне правда надо.

— Ты серьезно? — Марк презрительно сплюнул. — С каких пор Преображенский стал переживать из-за пар? Ты че, в ботана превращаешься?

— Валите уже, — Савелий захлопнул дверь их такси и постучал по крыше, давая водителю знак ехать.

Он стоял и смотрел, как красные габаритные огни растворяются в ноябрьской хмари. Савелий знал, что завтра они будут ржать над ним, но сейчас ему было плевать. Он вызвал себе другое такси.

На пороге общаги, под козырьком, защищавшим от косого дождя, стояла одинокая фигура. Тусклый свет над входом выхватил знакомый силуэт. Богдан Мельниченко. Он стоял, засунув одну руку в карман куртки, а другой держал сигарету. Огонек тлел в темноте, как маленький, злой маяк.

Савелий подошел ближе, шурша ветровкой. Мажорский пафос, который он только что демонстрировал «королям», здесь, перед Богданом, казался неуместным.

Савелий молча встал рядом. Он не просил сигарету, не начинал разговор. Он просто прислонился плечом к бетонной стене, глядя на то, как капли дождя разбиваются о разбитый асфальт. Они стояли вдвоем в этой гулкой ночной тишине: один — вольный историк с Дона, другой — сломанный «принц» из Владимира. И в эту минуту, между запахом дешевого табака и ароматом ноябрьской сырости, Савелию впервые за ночь не хотелось никуда бежать.

Богдан затянулся, и уголёк сигареты на мгновение высветил его резкие, по-мужски правильные черты лица. Он не смотрел на Савелия, глядя куда-то в пелену дождя.

— Ты откуда такой нарядный? — спросил он, и в его голосе проскользнул этот характерный ростовский говорок и певучая манера растягивать гласные.

— Из клуба, — коротко бросил Савелий, поправляя ветровку.

Богдан повернул голову, окинув его оценивающим взглядом — от мятой дорогой рубашки до покрасневших глаз. На его губах заиграла горькая усмешка.

— Трахался с кем-то, как всегда? — выплюнул он, и это прозвучало не как вопрос, а как приговор. — Падший мужчина.

— Да, — соврал Савелий, глядя прямо перед собой.

Ложь далась легко, привычно. Признаться Богдану, что с лета он не мог заставить себя даже коснуться женщины без содрогания, было выше его сил. Он не вступал в интимную близость. Ему было мерзко от самой мысли о чужом теле, о поте, о пустых стонах. Каждое случайное прикосновение в клубе вызывало у него тихую тошноту, но маска требовала подтверждения «статуса».

Богдан покачал головой и смачно сплюнул в сторону.

— Я тебе удивляюсь, честное слово. Вот как можно так, а? Засовывать свой хрен непойми во шо... Ты ж себя как на помойке нашел. Может, у тебя там букет уже? И я те так скажу — не фиалок там букет, Савелий.

— Всегда использую презервативы, — холодно отрезал Савелий.

Это была правда. Единственная техническая деталь его жизни, которую он соблюдал с маниакальной тщательностью, словно резиновый барьер мог защитить его не только от болезней, но и от самой грязи его существования.

— А ты тут что стоишь? — Савелий перевел атаку, пытаясь уколоть Богдана в ответ. — В три часа ночи не возвращаются из библиотеки. Даже такие правильные парни, как ты.

Богдан промолчал. Он долго смотрел на тлеющий бычок, прежде чем раздавить его подошвой старого кроссовка. Воздух между ними стал густым и тяжелым.

— Тебе какое дело?

Огрызнулся он сначала, но потом плечи его как-то странно обмякли:

— Маринка меня бросила.

Савелий замер. Внутри него что-то глухо звякнуло, как разбитое стекло. Марина — сильная, холодная, «северная» Марина — ушла от этого надежного, как скала, ростовского парня. В голове Савелия эта картина не укладывалась.

Он посмотрел на Богдана и увидел в его глазах то же самое, что видел в зеркале каждое утро — пустоту, которую невозможно было заполнить ни принципами, ни историей, ни табачным дымом. Два «падших» мужчины стояли под дождем, и один из них только что потерял свой последний якорь.

— Почему? — тихо спросил Савелий.

Богдан резко дернул плечом, глядя на дождь.

— Да иди ты в жопу со своими расспросами, господин Преображенский! — огрызнулся он, и его ростовское «гэ» стало еще более резким, злым. — Тебе лишь бы поржать, да? Кость бросили — обгладывай!

Савелий промолчал. Он просто продолжал стоять рядом, не уходя и не подначивая. И эта тишина подействовала на Богдана сильнее любых слов. Он снова залез в карман, достал вторую сигарету и долго не мог попасть зажигалкой по фитилю — пальцы подрагивали.

— Снимать она начала, — наконец выдохнул Богдан вместе с дымом. — С октября. Квартирку нашла на окраине, махонькую, зато «своё пространство». Я ж, дурак, радовался. Мебель помогал возить, кран там чинил, думал — вот оно, гнездо. По-мужски хотел, понимаешь? Шоб опорой быть.

Он горько усмехнулся, глядя на свои ладони.

— Пришел сегодня без звонка. Хотел сурприз сделать — цветы, конфеты эти дурацкие, — Богдан мотнул головой в сторону мусорного бака. — Захожу, а там... А там не заперто. И она сидит. Не одна. С каким-то хлыщом из театрального. Тонкий такой, звонкий, стихи ей читает про «северное сияние души».

Богдан замолчал, затягиваясь так глубоко, что сигарета вспыхнула до середины.

— Я ж не драться полез, нет. Я просто спросил: «Маринка, как же так?». А она на меня смотрит — холодно так, будто я не человек, а сорняк на грядке. Говорит: «Богдан, ты слишком правильный. Слишком предсказуемый. Ты как учебник истории — всё знаю наперед. А мне жизни хочется. Другой. Не твоей».

Савелий слушал, и ему казалось, что он слышит не историю Богдана, а эхо собственных страхов. Марина, которая искала в жизни «глубину» и «символы», выбрала театральный пафос вместо ростовской надежности.

— И выгнала? — негромко уточнил Савелий.

— Сказала: «Уходи прямо сейчас. Не порть вечер», — Богдан сплюнул на асфальт. — Среди ночи. В дождь. Вещи, говорит, завтра заберешь. Я вышел, постоял под дверью, слышу — они там смеются. Она смеется, Савелий! Так, как со мной никогда не смеялась.

Богдан повернулся к Савелию, и в тусклом свете лампы его глаза блеснули от невыплаканных слез, которые он тщательно скрывал за злостью.

— Вот тебе и «правильный мужчина». Кровь носом, спину прямо, а в итоге — на выход с вещами. А ты... ты вон гуляешь, хрен пойми с кем спишь, и тебе хоть бы хны. Душа не болит, сердце не ноет. Как вы так живете, а? Падшие...

Савелий посмотрел на него и вдруг почувствовал к Богдану странную, почти братскую жалость. Ему хотелось сказать, что его собственное сердце не просто ноет — оно давно превратилось в сплошной кровавый рубец, но он лишь крепче сжал перила.

— Живем как-то, — ответил Савелий. — Просто привыкаешь, что в любой момент тебя могут выкинуть на мороз.

Савелий оттолкнулся от мокрой стены. Ветровка, пропитавшаяся запахомпарфюма и табачного дыма, неприятно липла к плечам, но холод ноябрьского воздуха действовал отрезвляюще.

— Богдан, что толку тут стоять? — негромко спросил он, глядя, как очередной поток воды стекает по козырьку общаги. — Мы же с тобой дружили. Помнишь? Как-то всё... по-другому было.

Богдан тяжело вздохнул, стряхивая пепел с сигареты. Его взгляд, обычно уверенный и прямой, теперь был приклеен к грязному асфальту под ногами.

— Когда-то, — глухо отозвался он. — Давно это было, Савелий.

Савелий криво усмехнулся. Маска «короля ночи» сейчас болталась на нем, как порванный маскарадный костюм.

— Ну, было, да. Не спорю, — Савелий сделал шаг вперед, в самую гущу дождя. — Пойдём пройдёмся, пока время есть. До рассвета еще далеко, а раньше нас не пустят.

Богдан посмотрел на него с сомнением. Его ростовская гордость еще сопротивлялась — не хотелось принимать сочувствие от того, кого он только что называл «падшим». Но одиночество и ледяной смех Марины, всё еще звенящий в ушах, были сильнее.

— Пойдём, — наконец буркнул Богдан, поднимая воротник куртки. — Только без твоих этих мажорских замашек. Просто походим.

Они вышли из-под козырька и побрели по темному двору университета, мимо спящих корпусов. Два абсолютно разных человека, связанных одной и той же ноябрьской гнилью под кожей.

Савелий шел рядом, засунув руки глубоко в карманы ветровки. Ему не хотелось язвить, не хотелось подкалывать Богдана. В эту минуту он чувствовал странное облегчение от того, что рядом есть кто-то, кому тоже по-настоящему плохо. Это была честная тьма, без неоновых огней клуба и лживых «я в деле».

— Куда двинем? — спросил Богдан, переходя на шаг в сторону старого парка.

— Куда-нибудь, мне похуй, — ответил Савелий, глядя, как их тени растягиваются на мокром бетоне под светом редких фонарей. — Просто вперед.

Кофейня на углу встретила их стерильным светом люминесцентных ламп и запахом пережженных зерен. Кроме сонного бариста в зале не было никого. Савелий, не глядя на ценник, приложил карту к терминалу, оплачивая два больших стакана самого крепкого американо.

— Держи, Богдан, — он протянул стакан, и на мгновение их пальцы соприкоснулись. Рука Богдана была ледяной.

Они сели у окна, выходящего на пустую дорогу. Савелий снова «включил» привычный режим: откинулся на спинку стула, обхватил стакан длинными пальцами и принялся рассуждать о том, что Марина просто «выбрала более выгодный на данный момент актив», и что чувства — это лишь химический сбой, мешающий адекватно оценивать реальность.

— Да заткнись ты, Савелий, — устало перебил его Богдан. — Слышать тошно твою чернуху. Ты за этими словами, как за забором, прячешься.

Богдан обхватил стакан обеими руками, глядя в черную жижу кофе.

— У меня в Ростове батя... он мать до сих пор за руку держит, когда они в парк выходят. Тридцать лет вместе. Я ж на них смотрел и думал — вот оно, так и надо. Чтобы один раз и до гроба. Чтобы опора.

Савелий слушал, и маска циника начала давать трещины. Рассказ о простых, любящих родителях Богдана ударил по больному, напомнив о холодных стенах дома во Владимире и о тепле, которого он лишился навсегда. Внутри него что-то оборвалось. Сдерживать внутренний вопль, который гудел в ушах с самого клуба, стало невозможно.

— Опора, говоришь... — Савелий поставил стакан на стол так резко, что кофе выплеснулся на пластик. — Знаешь, Богдан, я тоже думал, что у меня есть опора.

Он замолчал, глядя в окно на пустой перекресток. Перед глазами встала картинка.

— У меня была девушка. Любимая. Мы шли на ЕГЭ. Июнь, жара, Маша смеялась над какой-то чепухой. Мы на переход вышли. Зеленый горел, понимаешь? А потом... звук такой, как будто мир пополам раскололся. Белый внедорожник. Нас просто вышвырнуло из жизни. Маша... она сразу. На месте. А я очнулся в палате. Сотрясение... и тишина. Такая тишина, Богдан, что в ушах до сих пор звенит.

Богдан замер, медленно поставив стакан.

— Да ну... Савелий... Брешешь ты. Ты ж мажор, у тебя жизнь — малина. Какая авария?

Вместо ответа Савелий медленно повернулся к нему спиной и наклонил голову.

— Смотри, — глухо произнес он.

Он запустил пальцы в свои русые волосы, раздвигая их у основания затылка.

— Смотри сюда. Они до сих пор там.

Богдан, не раздумывая, подался вперед. Его огромные, натруженные руки, пахнущие табаком, коснулись затылка Савелия. Грубые пальцы зарылись в мягкие волосы, нащупывая рваные, бугристые полосы шрамов, которые навсегда остались памятью о том июньском дне. Богдан вел по ним пальцами, и Савелий невольно вздрогнул от этого неожиданного, почти интимного жеста сочувствия.

— Жесть... — выдохнул Богдан, отстраняясь. Его лицо осунулось. — Настоящие.

Савелий медленно выпрямился и посмотрел Богдану прямо в глаза. Глаза у Савелия были сухими и совершенно мертвыми.

— А я её любил, Богдан. Больше всего на свете.

Богдан долго молчал, переваривая услышанное. Он смотрел на Савелия — на его дорогую куртку, на след от засоса на шее, на его холеный вид — и в его взгляде смешались жалость и ярость.

— Любил он... — Богдан снова сплюнул, но на этот раз как-то бессильно. — Любил, а трахаешься с чужими бабами. Как ты это в себе уживаешь, а? Память её в грязи валяешь... Как тебе не тошно-то, Савелий?

Савелий ничего не ответил. Он просто смотрел в окно, где в свете фонарей кружились первые снежинки, понимая, что Богдан прав. Ему было тошно. Так тошно, что никакой кофе не мог смыть этот вкус горечи во рту.

Богдан залез в глубокий карман своей куртки и долго там копошился, выуживая что-то из-под ключей и зажигалки. Наконец он выложил на пластиковый стол кофейни маленькую конфету.

— Кстати, раз пошла такая пьянка... — Богдан чуть смущенно кашлянул, пододвигая «подарок» к Савелию. — Я в ВК пока там у входа торчал, уведомление увидел. В час ночи выскочило. В общем, у тебя сегодня день рождения. 15 ноября. Уж прости, не держим рафаэлло. На сдачу дали.

Савелий замер, глядя на конфету. На секунду в голове воцарилась абсолютная тишина, заглушившая даже рокот машин за окном. Он и сам забыл. Весь этот тверской угар, клубы, шрамы, ссоры — дата просто вылетела из головы, стерлась, как ненужный файл.

Он коротко, нервно рассмеялся, поднимая взгляд на Богдана.

— Мне?

— Ну а кому ещё? Тут больше именинников не наблюдаю, — Богдан подтолкнул конфету ближе. — Бери, пока я не передумал. А то сам съем, нервы лечить надо.

Савелий медленно протянул руку и взял конфету. Это была обычная «Коровка» — в помятом бумажном фантике с изображением пятнистой белой коровы. Обертка по краям затерлась, пахла табаком из кармана Богдана и была теплой от его тела. Савелий осторожно сжал её в пальцах, чувствуя под бумагой мягкую, сахарную начинку. В этом дешевом батончике за три рубля сейчас было больше смысла, чем во всей вип-ложе клуба.

— Хэппи бэздей, — буркнул Богдан, стараясь не смотреть Савелию в глаза. — Это тебе сколько стукнуло?

Савелий смотрел на конфету, и на мгновение ему показалось, что он снова в той кухне во Владимире, и сейчас Анна Николаевна принесет печенье. Он сглотнул ком в горле.

— Выходит... девятнадцать, — негромко ответил он.

— Девятнадцать, — повторил Богдан, качая головой. — Мальчишка совсем. А горя в тебе, Савелий, на сто лет вперед заготовлено. Ешь давай. Сахар мозги прочищает.

Савелий начал медленно разворачивать фантик. Бумага шуршала в тишине кофейни, как старый пергамент. Девятнадцать лет. Полтора года назад он думал, что встретит этот день с Машей. Четыре месяца назад он думал, что не доживет до этого дня. А сейчас он сидел в три часа ночи в кофейне с ростовским парнем, которого считал врагом, и чувствовал, что эта «Коровка» — самый честный подарок в его жизни.

Он откусил кусочек. Приторно-сладкий вкус патоки заполнил рот, и Савелий закрыл глаза, пытаясь удержать это мгновение, где не было ни масок, ни «падших мужчин», а был только холодный ноябрь и внезапная человеческая доброта.