Глава IV. Повечерие

Август выжигал Владимир дотла, но Савелию казалось, что внутри него пожар закончился гораздо раньше, оставив лишь пепелище и серую, едкую гарь. За последний месяц он изменился больше, чем за все семнадцать лет. Взгляд потускнел, движения стали резкими, а в голосе поселился сухой, неприятный цинизм. Он больше не бегал от звуков машин — он просто перестал их замечать.

Прорыв случился в конце июля. Савелий словно сорвался с цепи. Одна за другой в его жизни мелькали случайные девушки: чьи-то подруги, знакомые из клубов, случайные попутчицы. Он не запоминал их имен, не вслушивался в их голоса. Ему нужно было только одно — заглушить тишину в голове чужим присутствием. После каждой такой ночи он чувствовал себя еще более пустым, но эта пустота была предсказуемой, контролируемой.

Он стал молодым мужчиной, который, почему-то, научился пользоваться людьми как анестезией.

В конце августа пришло время уезжать. Кроссовер Виктора Сергеевича уверенно разрезал воздух на трассе в сторону Твери. Отец холодно отнёсся к смене вуза — он был слишком занят внезапно пошедшим в гору бизнесом, какими-то новыми тендерами и контрактами.

Когда они затормозили у обшарпанного здания общежития ТвГУ, окруженного пыльными березами, Виктор Сергеевич заглушил мотор и долго смотрел на фасад.

— Вот твоё новое жильё, мажорик, — буркнул он, кивнув на облупленную краску и сетки на окнах. — Думал, в хоромы попадешь?

Савелий равнодушно глянул на березы, чьи листья уже начали желтеть.

— Лучше тут, — негромко ответил он, поправляя воротник куртки. — Чем непонятно где.

Виктор резко повернулся к нему. В его глазах на мгновение вспыхнула старая ярость, но тут же сменилась какой-то усталой досадой.

— Я даже говорить на эту тему не хочу. Смена вуза в последний момент... Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ладно, учись на своего политолога. Будешь потом на передаче у Соловьёва за три рубля в час сидеть и херню нести про геополитику. Великий мыслитель...

Савелий промолчал. Спорить было бессмысленно — они говорили на разных языках. Он вышел из машины, подошел к багажнику и вытянул свой чемодан. Тяжелый пластик глухо ударился об асфальт.

Отец вышел следом. Он стоял у капота своего дорогого внедорожника, который так странно смотрелся на фоне тверской общаги. В этом человеке всегда боролись два чувства: желание сломать сына под себя и странная, неуклюжая гордость за то, что тот всё-таки выжил, выстоял.

— В общем, так, — Виктор подошел ближе и неуклюже сжал плечо сына. — Деньги будут, не сомневайся. Карта у тебя, я буду закидывать. Бизнес попёр, так что ни в чём себе не отказывай. Но если узнаю, что хвосты нахватаешь...

Он не закончил угрозу. Просто посмотрел на шрам на затылке Савелия, который всё ещё белел под коротко стриженными волосами.

— Учись, Савелий. Не будь дураком.

— Спасибо, пап, — Савелий кивнул, впервые за долгое время посмотрев отцу в глаза без открытой ненависти. Скорее, с глубокой, бесконечной усталостью.

Виктор Сергеевич быстро сел в машину, не любя долгих прощаний. Мотор взревел, и белый внедорожник скрылся за поворотом, оставив после себя лишь облако пыли.

Савелий взял чемодан и направился к тяжелым дверям общежития. В кармане лежал флакон с ароматом табака и ванили. Он больше не плакал и не бегал по дворам. Он просто зашел внутрь, в эту новую, серую жизнь, где не было Маши, не было отца и, кажется, больше не было того Савелия, который когда-то любил историю Древнего Рима. Теперь была только политология и тишина, которую он наконец-то научился носить внутри себя.

Тяжелая дверь комнаты на третьем этаже поддалась не сразу, издав протяжный, надсадный скрип. Савелий переступил порог и замер. В нос ударил специфический коктейль из запахов старой пыли, жареного лука и хлорки.

Это был настоящий культурный шок. Стены, выкрашенные в казенный серо-голубой цвет, местами облупились до самой штукатурки. Две узкие железные койки с провисшими панцирными сетками, пара обшарпанных столов и шкаф, который, судя по виду, помнил еще съезды КПСС. После просторного ЖК во Владимире и кожаного салона отцовского внедорожника это место казалось декорацией к фильму о жизни в гетто.

На одной из кроватей, прямо поверх тощего полосатого матраса, сидел парень. Он был настолько худощавым, что ключицы остро выпирали из-под растянутой серой футболки, а запястья казались ломкими, как сухие ветки. Темные волосы были всклокочены, а на переносице поблескивали очки в тонкой оправе.

— О, — подал голос парень. Голос у него был на удивление звонкий, почти детский. — Привет. Я думал, ко мне никого не подселят, раз я один заехал три часа назад.

Савелий молча поставил чемодан на свободную кровать, которая жалобно лязгнула металлом. Он выпрямился, окинув соседа тяжелым, не по возрасту жестким взглядом.

— Привет. Савелий Преображенский, — коротко представился он, не спеша протягивать руку. Цинизм, натренированный за последние месяцы, заставлял его держать дистанцию.

— Сева Березин, — парень вскочил, поправляя очки и всё же протягивая ладонь. Она была сухой и костлявой. — Ты на кого?

— Политология, ИНЭУ, — буркнул Савелий, слегка пожав руку Севы. — А ты?

— Истфак! — Сева просиял, и его лицо мгновенно стало похожим на лицо восторженного первоклассника. — Политологи — наши соседи по корпусу, так что будем вместе страдать над учебниками.

Савелий посмотрел на Севу и невольно вспомнил Машу. Тот же блеск очков, та же увлеченность наукой... Внутри кольнуло, но он привычно задавил это чувство. Сева выглядел слишком беззащитным для этого места, слишком «домашним».

— Понятно. Значит, история, — Савелий отвернулся к своему чемодану. — Ну, удачи, историк. Только учти, я курю вейп в комнате и сплю чутко.

— Да без проблем, — Сева ничуть не обиделся на холодный тон соседа. Он снова уселся на свою койку, поджав под себя длинные ноги. — Главное, что не на гармони играешь. А остальное — переживем. В Твери весело, говорят.

Савелий ничего не ответил. Он начал выкладывать свои вещи на пыльную полку: черный джемпер, флакон духов с табаком и ванилью и стопку книг. Глядя на худощавого Севу, он подумал, что этот парень еще не знает, какой вкус у настоящего «веселья», когда оно смешано с кровью и горечью потерь. Но, возможно, именно такой сосед ему сейчас и был нужен — тот, кто не будет задавать лишних вопросов.

Вечер в общаге наступил быстро, принося с собой тот самый хаотичный, шумный вайб, который бывает только в конце августа, когда учёба ещё не придавила гранитом науки, а свобода кружит голову сильнее дешёвого алкоголя. В коридорах пахло жареной картошкой, дешёвыми сигаретами и парфюмом — все знакомились, перемещаясь из комнаты в комнату.

Сева, воодушевлённый началом новой жизни, быстро втянулся в движение и потащил Савелия в соседнюю комнату. Савелий шёл неохотно, засунув руки в карманы и сохраняя на лице выражение ледяного безразличия.

В соседней комнате было дымно и тесно. На сдвинутых тумбочках стояла батарея бутылок и гора пластиковых стаканчиков. В центре этой суеты, на подоконнике, восседал крупный, широкоплечий парень с открытым лицом и живыми, смеющимися глазами. От него исходила такая мощная энергия южного солнца, что она заполняла всё пространство.

— О, пополнение! — гаркнул он, завидев вошедших. Голос был густым, с характерным мягким говором. — Заходите, пацаны! Я Богдан. Ростов-папа на связи!

Богдан спрыгнул с подоконника и по-хозяйски протянул Савелию руку. Хватка у него была железная, ладонь — широкая.

— Савелий, — коротко ответил тот, но под напором ростовского дружелюбия его циничная маска чуть дрогнула.

— А я Сева, сосед его. Тоже на истфак, — вставил Березин, блеснув очками.

— О-о-о, братушки! — Богдан восторженно хлопнул Севу по плечу так, что тот чуть не сложился. — Я тоже на истфак. Будем вместе древность копать. Савелий, а ты шо?

— Политолог, — Савелий принял предложенный стакан.

— Политолог? — Богдан хохотнул. — Ну, значит, будешь нам объяснять, почему в мире всё так хуёво, пока мы будем искать, когда это началось. Наливай!

Богдан оказался тем типом людей, с которыми дружба завязывается мгновенно, не спрашивая разрешения. Он травил байки про Ростов, про левый берег Дона и про то, как он «чудом вырвался из цепких лап южной торговли в северную науку». В его историях было столько жизни, столько простого, грубого юмора, что Савелий поймал себя на мысли: ему впервые за долгое время не хочется уйти.

Они сидели в коридоре на подоконнике, глядя на темнеющие тверские берёзы. Богдан достал сигареты, Савелий вытащил свой вейп.

— Слышь, как тебя, Сеня?— Богдан вдруг стал серьёзнее, понизив голос.

— Савелий, — сказал он и затянулся шипящей "дудкой".

— Точно, Савелий. У тебя взгляд такой... как будто ты уже пару войн прошёл. Если что, имей в виду: Ростов своих не бросает. Даже если эти «свои» — хмурые политологи из Владимира.

Савелий затянулся паром с ароматом табака и ванили. Запах Машиного подарка смешался с запахом пыльной общаги и крепкого чая, который они пили вперемешку с чем-то покрепче.

— Понял, — кивнул Савелий. — Спасибо, Богдан.

В этот вечер, среди грохота музыки из колонок и пьяного смеха в коридоре, Савелий почувствовал, что Тверь начинает его принимать. Сева — наивный и верный, Богдан — шумный и надёжный. Это был странный союз: политолог с разбитым сердцем и два историка, один из которых мечтал об архивах, а другой — просто жить на полную катушку.

Дружба, зародившаяся под гул старого холодильника и ростовский говор, стала первым якорем Савелия в этой новой, неприветливой реальности.

***

Первое сентября в Тверском госуниверситете пахло не гладиолусами, а старым деревом аудиторий и дешёвым кофе из автоматов. После торжественного вручения студенческих билетов, где ректор произносил дежурные слова о «будущем элиты», Савелий сидел на первой паре по введению в специальность.

Он выбрал место в середине среднего ряда. Одногруппники, в большинстве своём одетые в рыночные худи и масс-маркет, поглядывали на него с осторожным любопытством. Савелий выделялся. На его запястье поблёскивали тяжёлые часы, на ногах — те самые кроссовки, купленные отцом после сдачи английского, а джинсы и кашемировый джемпер сидели идеально. Он выглядел как человек, который ошибся дверью и случайно зашёл в провинциальный вуз из аудитории МГИМО.

В аудиторию, почти перед самым звонком, зашли двое. Они тоже выбивались из общей массы — уверенные движения, брендовые вещи, манера держаться особняком. Савелий мазнул по ним взглядом, отметив про себя «своих», но подходить не стал. Внутри него всё ещё работала программа отчуждения.

Дверь распахнулась, и вошла Настя Синицына — староста, которую Савелий запомнил ещё на вручении по её энергичности и звонкому голосу. Она несла журнал, словно знамя. Сразу за ней вошёл преподаватель — пожилой мужчина в поношенном пиджаке, но с острым, проницательным взглядом.

Звонок. Преподаватель раскрыл журнал.

— Ну что, господа будущие вершители судеб, давайте знакомиться. Пойду по списку, чтобы понять, какая география у нашего набора.

Он начал с буквы «А», задавая короткие вопросы. Дойдя до «В», он приподнял очки.

— Виноградов Денис.

— Я! — поднялся один из тех «дорогих» парней. Полноватый, с копной тёмных кудрей и добродушным, но чуть заносчивым лицом. — Из второй гимназии.

— Тверичанин, значит? — усмехнулся препод.

— Конечно, — Денис сел, обменявшись коротким кивком со вторым приятелем.

Список двигался дальше. «Г», «Д», «К»... Аудитория наполнялась названиями райцентров Тверской области. На букве «М» преподаватель сделал паузу.

— Могутов Марк.

— Я, — поднялся второй парень. Тонкие черты лица, безупречная стрижка. — Из второй гимназии, Тверь.

Преподаватель что-то пометил в журнале. Наконец, очередь дошла до буквы «П».

— Преображенский Савелий.

Савелий медленно поднялся. В аудитории стало чуть тише — его «дорогой» вид требовал соответствующего ответа.

— Я. Город Владимир, — голос прозвучал ровно, без тени волнения.

— О! — преподаватель оживился. — Княжеская столица?

— Да, — коротко подтвердил Савелий.

— В общежитии проживаете? — преподаватель посмотрел на него поверх очков, явно сопоставляя внешний вид парня с бытом общаги.

— Да, в четвёртом корпусе, — ответил Савелий. По аудитории прошёл лёгкий смешок — контраст между его кашемировым джемпером и репутацией четвёртой общаги был слишком очевидным.

— Что ж, похвально, — хмыкнул препод. — Из Владимира в Тверь на политологию... Обычно едут в обратном направлении, поближе к Москве. Какими судьбами?

Савелий почувствовал на себе взгляды Виноградова и Могутова. Они смотрели на него уже не просто как на чужака, а как на игрока своего уровня, который зачем-то решил сыграть на чужом поле.

— Захотелось сменить обстановку, — отрезал Савелий.

Он сел, чувствуя, как в кармане греется флакон с ароматом табака и ванили. Первый день начался. Виноградов и Могутов что-то зашептали друг другу, поглядывая в его сторону.

Савелий понимал: эти двое из «второй гимназии» — местная золотая молодёжь, и их интерес может стать либо социальным лифтом, либо новой проблемой. Но сейчас его волновало другое — как пережить эту пару, не сорвавшись в воспоминания о том, как первого сентября прошлого года он шёл в школу вместе с Машей.

Когда пара закончилась и аудитория наполнилась шумом отодвигаемых стульев, Денис и Марк не спешили к выходу. Они дождались, пока Савелий не спеша уберет в рюкзак тетрадь и дорогую ручку, и направились прямо к нему.

Первым подошел Денис, чей добродушный вид и легкая полнота создавали обманчивое впечатление мягкости.

— Слушай, Савелий, — он протянул широкую ладонь. — Денис. Владимир — это круто, но четвертая общага — это же просто филиал ада. Как ты там вообще выживаешь в таких шмотках?

Савелий усмехнулся, принимая рукопожатие. Хватка у Виноградова была уверенной, хозяйской.

— Привыкаю к суровым реалиям, — ответил Савелий. — Там у меня в соседях историк из Ростова, он быстро учит жизни.

Марк, стоявший чуть позади, тоже протянул руку. Его жест был более сдержанным, почти аристократичным.

— Марк. Мы с Денисом всю жизнь в Твери, так что если надоест общажная романтика или захочется нормального кофе — обращайся. Мы тут знаем все злачные и приличные места.

Савелий пожал руку Марку. Он почувствовал, как невидимый барьер, который он выстраивал вокруг себя все лето, начал давать трещину. Эти парни говорили на его языке — языке людей, которые привыкли к качеству, но при этом обладали той долей наглости, которая была необходима, чтобы выжить в политической среде.

— Заметано, — кивнул Савелий. — На самом деле, мне бы не помешал гид по городу.

— Тогда сегодня после пар и начнем, — Денис хлопнул его по плечу. — Зайдем в одно место, там отличные стейки и никто не спрашивает паспорт, если выглядишь как человек, у которого есть деньги.

Они вышли из аудитории втроем. Со стороны это выглядело так, будто они были знакомы много лет: два местных «княжича» и приехавший из другой области «варяг», который органично вписался в их круг.

Для Савелия эта внезапная дружба стала своего рода спасением. Марк и Денис не задавали лишних вопросов о прошлом, не знали о Маше и не видели его в те моменты, когда он срывался на бег по дворам от воображаемых машин. С ними он мог быть просто Савелием Преображенским — перспективным студентом, сыном успешного бизнесмена и будущим политиком.

Тверской узел затягивался всё туже, связывая воедино идеалиста Севу, шумного Богдана и этих двоих из «второй гимназии». Савелий еще не знал, что именно эта гремучая смесь из друзей станет его новой семьей, но впервые за долгое время он почувствовал, что Тверь — это не просто место ссылки, а его новая территория.

***

Бар на Трёхсвятской встретил их приглушённым светом, запахом дорогого парфюма и полированного дерева. Парни заняли угловой стол. Здесь, под аккомпанемент льющегося в стаканы виски, маски окончательно сползли, обнажая истинные расклады.

— У меня батя в управлении, полковник, — Денис лениво махнул рукой, заказывая уже третий по счёту двойной скотч. — Весь город под колпаком, а он хочет, чтобы я в кабинете штаны протирал. Но я предпочитаю... — он выразительно постучал пальцем по стакану, — более жидкие формы времяпрепровождения.

Марк, методично помешивая лёд в своём бокале, лишь тонко усмехнулся.

— Мой тоже «слуга народа». Депутат-единоросс, — в его голосе сквозила ледяная ирония. — Вечно на трибуне, вечно за народ, а дома считает, сколько стоит лояльность электората. Политология для него — это семейный бизнес, который я должен унаследовать. Цирк, в общем.

Марк перевёл свой проницательный взгляд на Савелия.

— А что ты к нам-то, Савва? С твоими часами и видом тебе самое место в МГИМО или вышке. Владимир — Москва — это же классика. Почему Тверь?

Савелий почувствовал, как внутри натягивается струна. Он сильнее вжался в кожаное кресло, натягивая маску цинизма ещё плотнее.

— Да так, — он равнодушно пожал плечами, глядя сквозь янтарную жидкость. — Захотелось сюда. Москва — это помойка из амбиций и провинциального понта. Терпеть её не могу. Мне ближе наша территория, где всё понятнее.

Он сделал глоток и добавил, глядя Марку прямо в глаза:

— Да и старик мой сказал: «Хочешь коммерцию — катись куда хочешь, лишь бы диплом был». Вот я и выбрал место поспокойнее.

Он соврал про коммерцию легко, почти не моргнув глазом. Признаться этим двоим, что он бюджетник-отличник, — значит разрушить образ «своего», заставить их видеть в себе задрота. А так он оставался равным — тем, за кого платят и кому плевать на систему.

Когда в баре стало слишком душно от паров алкоголя и чужих разговоров, они выбрались на улицу. Трёхсвятская дышала прохладой сентябрьского вечера. Дениса ощутимо покачивало, он что-то весело ворчал себе под нос.

Марк достал пачку «Кемел» и протянул Савелию. Тот, до этого признававший только вейп, молча взял сигарету. Щелчок зажигалки — и едкий, терпкий дым заполнил лёгкие.

Они стояли втроём, глядя на пустеющую пешеходную улицу. Савелий затянулся крепким табаком, чувствуя, как алкоголь приятно туманит сознание, вытесняя мысли о Маше, об отце и о том, что он живёт в общаге с костлявым Севой. Здесь, в этом кругу, он был на своём месте. Сын полковника, сын депутата и он — сын бизнесмена, который сжёг все мосты.

— А ты ничего, Преображенский, — Марк выдохнул дым в ночное небо Твери. — Сработаемся.

Савелий лишь коротко кивнул, стряхивая пепел на плитку «Арбата». В этот момент он окончательно понял: его старая жизнь сгорела в том белом внедорожнике, а новая — начинается сейчас, с этой горькой сигареты и новых друзей, которым плевать на его душу, пока у него есть зубы и правильные кроссовки.

***

Возвращение в общагу после дорогого бара и «Кемела» ощущалось как приземление в ледяную воду. Савелий зашел в комнату, стараясь не качаться, но запах алкоголя и табака заполнил тесное пространство мгновенно.

Сева сидел за столом, согнувшись над какой-то толстой книгой по медиевистике. В желтоватом свете настольной лампы его лицо казалось еще бледнее. Он поднял голову, поправил очки и неловко улыбнулся.

— О, Савелий... Гулял? — он шмыгнул носом. — А я вот, Новгородскую республику копаю. Интересно, жуть. Я ведь сам из Великого Новгорода, там у нас каждый камень историей дышит.

Савелий, собиравшийся было рухнуть на кровать, замер. Слово «Новгород» ударило под дых сильнее, чем выпитый виски. В голове вспыхнули обрывки их последнего разговора с Машей: она мечтала о Нижнем, но всё-таки Новгороде. Это название было частью их неслучившегося будущего.

— Новгород... — глухо повторил Савелий, глядя в стену. — Ясно.

Он перевел взгляд на полку Севы. Рядом с учебниками стояла маленькая, простенькая иконка святого на деревянной основе. У ее подножия лежали четки.

— Ты что, верующий? — Савелий усмехнулся, и в этой усмешке прорезался тот самый цинизм, которым он только что делился с Марком. — В XXI веке? Серьезно?

Сева не обиделся. Он посмотрел на иконку — это был преподобный Сергий Радонежский — и тихо ответил:

— Знаешь, в Новгороде это как-то само собой. Когда вокруг тебя храмы, которым по восемьсот лет, ты понимаешь, что есть что-то... неизменное.

Савелий вспомнил запах ладана в Князь-Владимирской церкви и монотонный хор над Машиным гробом. Его передернуло.

— Помогает? — он подошел вплотную к полке, обдавая Севу запахом перегара. — А когда белый внедорожник влетает в человека на «зебре», твой святой где? В архивах Новгорода прячется?

Сева съежился под этим тяжелым, злым взглядом, но глаз не отвел. В его худощавом теле внезапно проступила какая-то странная, тихая твердость.

— Я не знаю. Честно. Я не знаю, почему всё так. Но я верю, что смерть — это не конец. Иначе зачем это всё?

Савелий хотел ответить что-то едкое, раздавить эту детскую веру своим «опытом», но слова застряли в горле. Он просто отвернулся и начал стягивать кроссовки.

— Ложись спать, историк, — бросил он, отворачиваясь к стене. — Завтра пары.

В темноте комнаты он чувствовал, как затылок снова начинает пульсировать. В паре метров от него спал человек, который верил в вечную жизнь, а Савелий лежал, сжимая в кулаке флакон с табаком и ванилью, и понимал, что его Новгород — и Великий, и Нижний — навсегда остался на том перекрестке во Владимире. А всё, что у него есть сейчас — это ложь Марку, деньги отца и костлявый сосед, который молится на ночь.