Глава II. Девятый час

За окном бесновался июнь. Последний звонок уже отгремел, оставив после себя лишь колючее чувство пустоты и исчёрканные фломастерами ленты. В квартире Савелия было непривычно тихо — родители до вечера пропадали на работе. Золотистая пыль танцевала в лучах солнца, пробивавшихся сквозь неплотно зашторенные окна, оседая на стопках распечатанных КИМов и заваленном учебниками столе.

Сегодня был очередной день подготовки. В один и тот же день им предстояло идти на разные испытания: Савелию — на историю, Маше — на химию.

Савелий аккуратно, стараясь не звенеть посудой, принёс из кухни две большие кружки чая. Он выглядел уставшим: тёмные круги под глазами выдавали ночные бдения над датами правления Рюриковичей, но рядом с Машей он старался держаться заботливо.

— Держи, Мах. С бергамотом, как ты любишь, — он осторожно поставил кружку перед ней, попутно поправив выбившуюся прядь её каштановых волос.

— Спасибо, Сав. Ты настоящий спаситель, — Маша улыбнулась, не отрываясь от таблицы растворимости и сложных цепочек органики.

Они сели рядом, почти соприкасаясь плечами. Атмосфера была наполнена той хрупкой, первой любовью, которая не требует громких признаний, а проявляется в мелочах: в том, как он пододвинул ей поближе вазочку с печеньем, как она мимолётно коснулась его руки, проверяя ответ в тесте.

Савелий потянулся за своим вариантом истории, но локоть предательски задел край кружки. Горячая жидкость мгновенно выплеснулась на его светлую футболку.

— Ой, блять! Сука, горячо! — Савелий вскочил, отряхивая ткань, которая мгновенно прилипла к телу. — Ну я и рукожоп, ну ёб твою мать...

— Сав, ну тише ты, — Маша вскочила следом, подавляя смешок. — Снимай быстро, а то ожог будет. Где у тебя тут чистые?

Она решительно направилась к его шкафу, пока Савелий пытался промокнуть пятно салфеткой.

— Да ладно, Мах, забей. Высохнет прямо на мне, не сахарный, — проворчал он, продолжая возиться с мокрой тканью.

Маша его не слушала. Она открыла дверцу шкафа и начала перебирать вешалки. В нос ударил резкий, концентрированный запах его парфюма — смесь едкого цитруса и чего-то тяжёлого. Савелий явно не жалел одеколона, пытаясь заглушить то ли запах вейпа, то ли саму атмосферу этого дома.

«Ну и вонючка», — весело подумала Маша, морща нос, но в этой мысли не было злости, только нежность.

Она выудила простую чёрную футболку и обернулась.

— Вон, на, переодевайся. Хватит мокрым ходить. Стирать надо.

Савелий нехотя, продолжая что-то бурчать под нос, ухватился за край мокрой ткани и потянул её вверх через голову. Когда футболка поднялась, Маша замерла. Её рука с чистой одеждой медленно опустилась.

На бледной коже груди и чуть выше рёбер расплывались свежие, жёлто-фиолетовые пятна. Синяки были крупными, отчётливыми — следы тяжёлых кулаков, которые не щадили. Это не было похоже на случайную ссадину.

— Савельюшка... — голос Маши дрогнул. Она сделала шаг ближе, боясь прикоснуться. — Это кто? Кто это сделал?

Савелий замер на секунду, футболка застряла у него на локтях, прикрывая лицо. Он резко сдёрнул её окончательно и тут же начал натягивать чёрную, скрывая отметины.

— Не важно, — отрезал он, отворачиваясь к окну. Голос его в мгновение ока стал сухим и чужим. — Глупость. Подрался на улице, пацаны зацепили.

— Савелий, не ври мне, — Маша обошла его, заглядывая в глаза, которые он упорно прятал. — На улице так не бьют. Это... это он? Твой отец?

Савелий сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он молчал, глядя на шторы, по которым всё так же безмятежно ползали солнечные зайчики.

— Забей, Маш. Просто помоги мне с четвёртым заданием по истории. Пожалуйста.

Маша посмотрела на него. Она поняла, что он не скажет больше ни слова. Она просто подошла и крепко обняла его, прижавшись щекой к его плечу. Савелий на мгновение расслабился и уткнулся лбом в её макушку, тяжело вздохнув.

— Сдадим, — прошептала она. — Мы всё сдадим и уедем отсюда. Обещаю.

***

Июньская жара во Владимире плавила асфальт, превращая город в одно большое марево. Савелий вывалился из дверей школы, где проходил ППЭ, и жадно глотнул раскалённый воздух. Футболка прилипла к спине, пальцы ломило от того, как сильно он сжимал ручку последние три часа, но внутри всё пело.

Маша уже ждала его у ворот. Она выглядела выжатой, как лимон — химия выпила из неё все соки, но, увидев Савелия, она тут же заулыбалась.

— Ну что, живой? — выкрикнула она, поправляя сползающие очки.

— Мах, это победа! — Савелий подлетел к ней и на радостях чуть не подбросил. — Мне в сочинении попалась Перестройка! Горбачёв, гласность, 1985–1991 — всё как по маслу. Я там три листа исписал, даже эксперты, поди, офигеют.

Он нащупал в кармане брюк скомканную шпаргалку, которую так и не рискнул достать, и с особым наслаждением швырнул её в ближайшую урну. Из рюкзака тут же перекочевал в руку вейп. Савелий затянулся, выпуская густое облако пара, которое тут же растворилось в жарком воздухе.

— Фу, ну и вонь, — привычно поморщилась Маша, но тут же полезла в свою сумку. — Слушай, раз уж мы сегодня оба «отстрелялись», у меня для тебя кое-что есть. В честь завершения этого ада.

Она выудила из сумки протянула ему небольшую коробочку, упакованную в пластик. Савелий удивлённо посмотрел, спрятал вейп и осторожно развернул подарок. Внутри оказался тяжёлый тёмный стеклянный флакон с лаконичной этикеткой.

— Это американские, — пояснила Маша, чуть покраснев. — С табаком и ванилью. Я помню, ты говорил, что тебе такое нравится.

Савелий пшикнул на запястье и принюхался. Тяжёлый, обволакивающий аромат табачного листа смешивался со сладкой, пряной ванилью. Это было совсем не похоже на его прежние дешёвые цитрусовые «вонючки».

«Капец вкусные...» — пронеслось у него в голове. Этот запах казался ему запахом взрослой, настоящей жизни, где нет места отцовским крикам и школьным коридорам.

— Офигенные, Мах. Спасибо, — он притянул её к себе и крепко поцеловал, не обращая внимания на выходящих из школы одноклассников и учителей.

Они пошли в сторону центра, чувствуя невероятную лёгкость.

— Ну вот и всё, — Маша вздохнула, подставляя лицо солнцу. — Я — свободна. Теперь только ждать баллы и подавать документы. Химия позади, я как будто заново родилась.

— Везёт тебе, — Савелий хмыкнул, приобнимая её за талию. — А мне ещё английский сдавать через несколько дней. Бред какой-то. Кому он нужен, этот инглиш? Только зря время тратить.

— Да ладно тебе, Сав, ты же готовился. Сдашь и забудешь.

— Надеюсь. Ладно, пошли праздновать.

Он завернул к киоску и купил два больших рожка. Они шли по солнечной стороне улицы, облизывая быстро тающее мороженое, и на мгновение Савелию показалось, что это лето будет длиться вечно. Что впереди только Тверь, политология, новые духи и Маша. А всё остальное — просто плохой сон, который закончился вместе с последним экзаменационным листом.

Дорога плавилась под ногами, а мороженое липкими каплями стекало по пальцам. Они дошли до перекрёстка, где на другой стороне дороги должны были разойтись: Маше — в сторону старых пятиэтажек, Савелию — к его ЖК.

— Ну всё, Савельюшка, расход, — Маша улыбнулась, поправляя очки. — Набери мне, как дома будешь. И духами не обливайся сразу, а то задохнёшься.

— Иди уже, химик, — Савелий легонько подтолкнул её плечом.

Зажёгся зелёный. Они шагнули на «зебру», лениво осматриваясь. Город казался сонным, застывшим в полуденном зное. Где-то далеко, в паре кварталов, мелькнул белый борт внедорожника, быстро набирающего скорость, но звук его мотора тонул в общем шуме города.

Они были уже на середине перехода, когда тишину внезапно разорвал нарастающий, неестественно громкий рёв двигателя. Савелий повернул голову на звук. Ослепительно белый кузов внедорожника возник справа почти мгновенно, вылетая на перекрёсток на запредельной скорости. Время словно замедлилось, превратившись в густой кисель.

— Маша! — только и успел выдохнуть он.

Звук тормозов, переходящий в истошный визг резины по раскалённому асфальту. Глухой, тошнотворный удар. Белая стена металла влетела в Машу, сминая её хрупкую фигурку. По инерции, от страшного толчка, Маша отлетела в сторону, задев Савелия.

Её тело, ставшее в этот миг тяжёлым и неуправляемым, толкнуло его в грудь. Савелия буквально снесло с ног. Он полетел назад, беспомощно взмахнув руками. Секундный полёт — и жёсткий удар затылком об асфальт.

Мир вокруг вспыхнул миллионом искр. Последнее, что увидел Савелий, был ослепительный блеск солнца на лобовом стекле улетающего вдаль белого внедорожника и катящийся по дороге розовый рожок мороженого. Затем звук резко выключился, и наступила абсолютная, ледяная темнота.

***

Темнота отступала неохотно, рывками. Сначала вернулись звуки: далёкий писк какого-то прибора, шарканье подошв по линолеуму и тяжёлое, свистящее дыхание, которое, как оказалось, принадлежало ему самому.

Савелий открыл глаза, но тут же зажмурился. Белый потолок ударил по зрачкам так сильно, что в черепе словно взорвалась граната. Боль была не пульсирующей, а монолитной, тяжёлой, как будто в голову залили раскалённый свинец.

Он попробовал приподняться на локтях.

— С-сука... — выдохнул он сквозь сжатые зубы.

Голова, туго стянутая марлевой повязкой, сразу стала неподъёмной. Её повело в сторону. К горлу мгновенно подкатила горячая, кислая волна тошноты. Желудок судорожно сжался, хотя внутри было пусто — только горький привкус желчи. Мир вокруг качался, как палуба корабля в шторм: стены то приближались, то уходили в бесконечность.

Он попытался сесть, и в этот момент ожила спина. Резкая, почти электрическая боль прошила позвоночник от поясницы до затылка — последствие того самого удара об асфальт. Каждое движение отзывалось тупой ломотой в мышцах, которые сковало спазмом, словно его долго и методично избивали палками.

Савелий замер, тяжело дыша и глядя на свои руки. Они мелко дрожали. Кожа казалась чужой, серой под светом люминесцентных ламп. В голове стоял гул, сквозь который прорывались обрывки воспоминаний: жаркое солнце, вкус ванильного мороженого и... белый металл.

Он замер, боясь пошевелиться. Тошнота не отпускала, а во рту всё сильнее ощущался вкус того самого вейпа, смешанного с больничным запахом спирта и хлорки.

— Маша... — прохрипел он, едва узнавая собственный голос.

Звук её имени отозвался новой вспышкой боли в висках. Он сидел на краю казённой койки, обхватив голову руками, и ждал, когда мир перестанет вращаться, панически боясь того, что он вспомнит в следующую секунду.

Савелий, превозмогая тошноту, нащупал на тумбочке обшарпанную кнопку вызова. Сил хватило только на то, чтобы вдавить её и бессильно уронить руку. В голове набатом бил вопрос: почему он здесь, и почему так неестественно, пугающе тихо?

Через минуту дверь со скрипом отворилась. Вошла медсестра — полная женщина с медицинской маске.

— Очнулся, Преображенский? — она подошла к кровати, поправляя капельницу. — Куда ты лезешь? Ложись давай, у тебя сотрясение тяжёлое.

Савелий попытался опуститься на спину, но едва лопатки коснулись жёсткого матраса, он вскрикнул. Спину прошило такой острой болью, будто под кожу загнали раскалённую арматуру.

— Чёрт... спина... — прохрипел он, закусив губу.

— Аккуратнее, у тебя ушибы сильные и гематома. На живот ложись, — скомандовала медсестра, помогая ему перевернуться.

Савелий уткнулся лицом в жёсткую, пахнущую хлоркой подушку. Мир перед глазами продолжал плыть, но туман в голове начал понемногу рассеиваться, обнажая страшные куски памяти.

— Я в аварию попал, да? — голос Савелия звучал глухо, в подушку.

— Попал. Белый «Крузак» на перекрёстке. Водитель скрылся, ищут его сейчас. Тебя головой приложило знатно, чудо, что кости целы.

Савелий замер. В памяти всплыл белый капот, визг шин и то, как Маша — его Маша — толкает его, спасая, принимая основной удар на себя. Сердце заколотилось о рёбра, отзываясь болью в забинтованных висках.

— А со мной... вроде... девушка была, — он с трудом повернул голову к медсестре, глядя на неё снизу вверх. — Что с ней? Мария Воронцова. Она в какой палате?

Медсестра вдруг отвела взгляд. Её руки, только что уверенно поправлявшие простынь, на мгновение замерли.

— Я не должна тебе говорить, — тихо произнесла она, собирая использованные шприцы. — Лежи, Савелий, тебе покой нужен. Сейчас врач придёт...

— Что с ней?! — Савелий рванулся вверх, игнорируя вспышку боли в спине и взорвавшуюся искрами голову. — Скажите мне, пожалуйста! Где она?!

Медсестра замерла у двери. Она посмотрела на этого парня — бледного, с замотанной головой, в глазах которого плескался первобытный ужас. Она тяжело вздохнула, и в этой тишине Савелий уже прочитал приговор.

— Она погибла, — коротко бросила женщина. — Сразу. Удар был слишком сильный.

Она вышла, мягко прикрыв за собой дверь.

Савелий остался лежать на животе. В палате снова стало тихо, только из открытой форточки долетал беззаботный шум летнего Владимира. Он не закричал. Он просто смотрел на стену. Маши больше не было. А Савелий — «инвестиция», которая выжила — остался один в этом белом, стерильном кошмаре.

***

В Князь-Владимирской церкви пахло ладаном, тающим воском и тем самым тяжёлым, приторным ароматом свежесрезанных цветов, который навсегда связывается в памяти с концом. Савелий стоял у самого края, стараясь не качаться. На голове у него был надет чёрный трикотажный чепец — под ним скрывались тугие бинты и несколько глубоких ран на затылке, которые всё ещё саднили и подтекали сукровицей.

Голова гудела, а звуки церковного хора — тягучее, монотонное «Со святыми упокой...» — казались физически ощутимыми ударами.

Он смотрел в центр храма. Гроб утопал в огромных белых розах. Маша лежала в белом платье под кружевным саваном. Из-за грима она казалась чужой, восковой, будто её подменили в той темноте больничного покоя. Очки с неё сняли, и круглое лицо без них выглядело беззащитным и совсем детским.

Савелий до белых костяшек сжимал в руках букет. Цветы дрожали вместе с его пальцами. В голове коротким замыканием билась мысль: «Это должна была быть свадьба. Через пять лет, через десять... Но в белом платье. С розами».

Когда священник закончил чтение и наступило время прощания, очередь медленно потянулась к гробу. Савелий шёл последним. Каждый шаг отзывался в спине тупой, тянущей болью, но он её не замечал.

Он подошёл к краю, бережно положил букет в ноги Маше, среди сотен других лепестков. Склонился. Губы коснулись холодного бумажного венчика на её лбу, а затем он осторожно, едва дыша, поцеловал её руку. Пальцы были ледяными и жёсткими, совсем не теми, что строчили за него химию и обнимали за шею на той старой квартире.

— Прости, — одними губами выдохнул он.

Савелий резко отшатнулся, будто от удара током. Он развернулся спиной к гробу, к плачущим родственникам, к учителям из МБОУ СОШ. Наткнулся взглядом на тёмный лик иконы на стене. Золотой оклад мерцал в свете сотен свечей.

Плечи Савелия судорожно дрогнули. Лицо исказилось, и первые, злые и горячие слёзы потекли по щекам, капая на воротник чёрной футболки. Он не вытирал их. Он просто стоял перед иконой и беззвучно рыдал, захлёбываясь ненавистью к белому внедорожнику, к отцу, который ждал его на улице, и к самому себе за то, что остался жив.

Мир вокруг перестал существовать. Остался только голос хора, запах ладана и осознание, что его первая, чистая любовь теперь навсегда запечатана под крышкой гроба в самом сердце Владимира.

Помники прошли, как в тумане, а отчий дом встретил его тяжёлым запахом столовских блинов и кутьи — отец принёс немного с поминок. Савелий прошёл на кухню, не снимая чёрной рубашки, и тяжело опустился на табурет. Спина, измученная стоянием в церкви, отозвалась резкой, пульсирующей болью, которая прошивала всё тело до самых кончиков пальцев.

Перед ним появилась тарелка с супом. Пар поднимался вверх, но от запаха еды Савелия замутило. На поминках он не притронулся ни к чему, кроме стакана воды. Как можно жевать и глотать, когда перед глазами всё ещё стоит белое платье в гробу и холодный мрамор храма?

— Савельюшка, поешь, — тихо сказала Вероника, кладя руку ему на плечо. Её голос дрожал, она сама была бледнее смерти. — Силы же нужны. Тебе столько пережить пришлось...

Савелий посмотрел на тарелку, потом на мать, и в его глазах вспыхнула яростная, болезненная искра.

— Как я могу жрать, когда человека нет? — голос сорвался на хрип. — Ты понимаешь, что её в землю закопали прямо сейчас? А я буду суп хлебать?

Виктор Сергеевич, сидевший напротив и сосредоточенно кромсавший хлеб, поднял тяжёлый взгляд.

— Кончай истерику, — отрезал отец. — Тебе завтра английский сдавать. Завтра письменная часть, потом устная. Ты у меня зубами этот инглиш выгрызешь, я в тебе не сомневаюсь.

Савелий замер. Он смотрел на отца и не верил своим ушам. Ни слова о Маше. Ни слова о том, что его сын только что потерял всё, что ему было дорого.

Парень резко оттолкнул тарелку. Юшка выплеснулась на скатерть, но ему было плевать. Он вскочил, опрокинув табурет.

— Нахуй мне ваш английский не упал! — заорал он, срываясь на ультразвук. — Слышишь?

— Ты как говоришь?! — Виктор Сергеевич багрово затрясся, поднимаясь вслед за ним. — Дома! При матери! Ты на кого голос повышаешь, щенок?

Савелий не стал слушать. Он вылетел из кухни, ворвался в свою комнату и с грохотом захлопнул дверь, провернув замок. Он рухнул на кровать прямо в одежде, уткнувшись лицом в подушку, которая всё ещё слабо пахла тем самым американским табаком — её подарком.

Слёзы хлынули с новой силой. Говорили, что после похорон станет легче, что наступит «отпускание». Ложь. Стало только хуже. Реальность обрушилась на него всей своей массой: Маши больше нет ни в школе, ни в той квартире, ни на этом свете. Есть только этот душный ЖК, озлобленный отец и завтрашний чёртов экзамен.

В дверь яростно забарабанили.

— Открой! — голос Виктора Сергеевича гремел, сотрясая дверное полотно. — Открой, я тебе сказал! Ты у меня завтра пойдёшь как миленький! Я из тебя эту дурь быстро выбью!

— Папа, отстань... — закричал Савелий сквозь рыдания, задыхаясь. — Уйди! Мне плохо... Ты не видишь? Мне плохо!

Он сжался в комок, обхватив голову руками. В этот момент он ненавидел английский, ненавидел Тверь и больше всего на свете ненавидел человека, который стоял за дверью и мерил жизнь только баллами и деньгами.

Дверь содрогнулась от мощного удара плечом, затем ещё раз. Старая щепа хрустнула, и замок, в который отец когда-то пожалел денег на нормальную личинку, вылетел с мясом. Дверь распахнулась, ударившись о стену, и в комнату ворвался Виктор.

Савелий даже не успел вскочить. Он так и сидел на краю кровати, сгорбленный, с красными от слёз глазами и дрожащими руками. Отец не стал кричать сразу. Он подошёл вплотную, нависая над сыном, и в этой тишине было слышно только его тяжёлое, сиплое дыхание.

— Плохо тебе? — тихо, с ледяным презрением спросил Виктор. — Страдаешь?

Он внезапно схватил Савелия за подбородок, больно впиваясь пальцами в скулы, и заставил смотреть себе в глаза.

— Послушай меня сюда, мажорик недоделанный. Ты возомнил себя героем драмы? Думаешь, ты один такой чувствительный? Я в твои годы уже на карьере в две смены херачил, чтобы у тебя сейчас компьютер был и шмотки эти брендовые!

— Пап, пусти... — прохрипел Савелий, пытаясь вывернуться, но хватка только усилилась.

— Не пущу! — рявкнул отец прямо ему в лицо, обдавая запахом перегара и табака. — Ты у меня завтра пойдёшь и сдашь этот грёбаный английский. Мне плевать, как ты это сделаешь. Ты зубами грызть этот лист будешь, но баллы принесёшь. Либо ты поступаешь на иняз в Нижний, как я сказал, либо я не знаю, что я с тобой сделаю.

Виктор резко оттолкнул его голову, и Савелий повалился на подушку.

— Ты думаешь, я буду на твою «политологию» смотреть? Будешь мне потом цитаты из книжек читать, когда жрать нечего будет? В Нижнем у меня люди, там тебя пристроят. А если завалишь... — Виктор обвёл комнату тяжёлым взглядом. — Пойдёшь к деду в деревню. Будешь навоз за свиньями выгребать, пока вся спесь не выйдет.Или в армию. Выбирай: или ты человек с дипломом лингвиста, или ты кусок дерьма под забором.

Савелий молчал, глядя в пол. На щеке горели красные следы от пальцев отца. В голове пульсировала только одна фраза: «Маша хотела в Нижний на химию». Теперь отец гнал его туда же, превращая мечту о совместном будущем в его личный, персональный ад.

— Завтра в восемь утра чтобы стоял у двери, — бросил Виктор напоследок. — И не дай Бог я увижу на твоей роже хоть одну слезинку. Ты мужик или тряпка половая?

Отец вышел, оставив за собой запах страха и сломанную дверь, которая теперь нелепо висела на одной петле. Савелий остался сидеть в темноте. Он не чувствовал боли в спине, не чувствовал голода. Внутри него, там, где раньше была любовь к Маше, теперь росла огромная, холодная и острая, как бритва, пустота.

Он протянул руку к тумбочке, взял флакон духов — подарок Маши — и до боли сжал его в кулаке. «Я сдам, папа», — подумал он, и его взгляд стал мертвенно-спокойным. — «Я сдам твой английский. Но не для тебя. И не для Нижнего».