Глава VII. Часослов

Весна 2023 года в Твери выдалась ранней и какой-то липкой. Асфальт у корпуса ИНЭУ уже просох, а воздух был пропитан запахом первой пыли и дешёвого бензина. Савелий, Марк и Денис стояли у стены, плотно сбившись в кружок — этакий неприступный бастион из дорогих курток и надменных взглядов.

Савелий затянулся «Кемелом», прищурившись от яркого солнца. За полгода он окончательно «оброс чешуёй». В его движениях появилась ленивая барственность, а в голосе — металл, который раньше прорезался только в спорах с отцом.

— Вчера на Трёхе с девкой познакомился, — бросил Савелий, выдыхая дым в сторону проходящих мимо первокурсниц. — С филфака вроде. Походили по городу, по набережной... ну, сам понимаешь.

Марк понимающе усмехнулся, поправляя дужки очков.

— И как? Стоила потраченного времени?

— Ну, скажем так: набережная Афанасия Никитина в три часа ночи выглядит куда приятнее, когда тебе не выносят мозг разговорами о вечной любви, — Савелий цинично искривил губы.

— Выпили? — деловито осведомился Денис, покачиваясь на пятках своих новеньких кроссовок.

— Естественно, — отрезал Савелий. — На сухую слушать про Бродского — это выше моих сил.

— Делаешь успехи, мажорик, — Марк одобрительно хлопнул его по плечу. — Быстро ты научился отделять зёрна от плевел.

Денис заржал, напевая на мотив старого мультика:

— Оставайся, мальчик, с нами, будешь нашим королём! Тверь тебя окончательно переплавила.

В этот момент из дверей корпуса вышел Богдан. Он выглядел помятым — истфак явно давал о себе знать бессонными ночами над летописями, но взгляд Мельниченко оставался всё таким же прямым и тяжёлым. Он направился прямо к ним, игнорируя презрительные мины Марка и Дениса.

— Савелий, — Богдан остановился в паре шагов. — Ты в общаге убираться сегодня будешь? По графику ваша с Севой очередь по этажу дежурить. Ведра и швабры у коменды уже взяли.

Савелий медленно повернул голову, не вынимая сигареты изо рта. Он посмотрел на Богдана так, будто увидел досадное насекомое.

— Нахуй мне это надо, Мельниченко? — лениво протянул он. — Пусть Берёзкин дежурит. Ему полезно для смирения духа.

— Березин он, — процедил Богдан, и его кулаки невольно сжались. — И он за тебя уже два раза дежурил, пока ты по кабакам шлялся.

— Да похуй, — Савелий отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Марк и Денис синхронно прыснули, оценив уровень «царского» безразличия друга. Богдан несколько секунд молча смотрел в затылок Савелия, словно пытаясь найти там хоть каплю того парня, с которым они когда-то смеялись в комнате. Не нашел.

— Гнида ты стал, Преображенский, — негромко сказал Богдан и, не оборачиваясь, зашагал в сторону общежития.

Троица разразилась дружным смехом.

— Слышь, «г-н Преображенский», — Марк стряхнул пепел. — Твой историк скоро на тебя крестовый поход объявит.

— Пусть объявляет, — Савелий бросил окурок прямо в лужу и раздавил его подошвой. — Пока у них только швабры, а у нас — этот город, мне глубоко плевать.

Троица еще смеялась вслед уходящему Богдану, когда мир вокруг Савелия внезапно треснул. Теплый весенний воздух вдруг стал вязким, как бензин.

Ррр-рр-рр-у-у-м.

Этот звук не доносился с дороги. Он шел изнутри, из самого основания черепа. Тяжелый, звонкий рокот белого внедорожника, который Савелий так старательно заваливал телами случайных девчонок, заливал виски и засыпал циничными шутками Марка. Вся эта «броня», которую он строил полгода, в одно мгновение рассыпалась, обнажив зияющую пустоту.

Перед глазами вспыхнуло лицо Маши. Не той, из кошмаров, а живой — как она смеялась во Владимире, как жмурилась от солнца. Савелий вдруг с такой отчетливостью понял, что всё это время он не «жил», а просто пытался оглушить свою любовь, забить её грязью, чтобы не так сильно болело. И сейчас ему стало так тошно от самого себя, от этого «похуй», от смеха Марка и Дениса, что во рту появился отчетливый вкус желчи.

— Мажорик, ты чего завис? — Марк протянул руку, чтобы хлопнуть его по плечу.

Савелий резко дернулся, стряхивая руку друга. Он посмотрел на сигарету в своих пальцах — «Кемел», символ его новой «крутости» — и с омерзением швырнул её в урну.

— Я в деканат... за справкой, — бросил он, даже не глядя на них.

— Э, какая справка? Мы же в клуб собирались! — крикнул вслед Денис.

Но Савелий уже не слышал. Он почти вбежал в корпус, задыхаясь от собственной низости. Он бежал по коридору, пытаясь скрыться от этого рокота, от Богдана, от самого себя. На повороте у лестницы он, не затормозив, на полном ходу врезался в какую-то девчонку.

Папка с листами вылетела у неё из рук, рассыпавшись по кафелю.

— Черт, извини... извини, я не хотел, — Савелий быстро опустился на колени, помогая собирать бумагу. Его руки всё еще дрожали.

Он поднял глаза и замер. Девушка поправляла волосы — длинные, светлые, точь-в-точь как у Маши. В полумраке коридора сходство было пугающим, почти мистическим. В груди всё сжалось в тугой узел.

— Ничего страшного, бывает, — она улыбнулась. Голос был другой, выше и звонче, чем у Маши, и это немного привело его в чувство.

Она приняла из его рук бумаги, задержав взгляд на его лице.

— Я Марина, — представилась она, чуть склонив голову. — А ты... у тебя духи вкусные. Очень необычные для этого места.

Савелий медленно выдохнул. Рокот в голове, мучивший его последние несколько минут, начал стихать, сменяясь ровным биением сердца. Он почувствовал, как к нему возвращается способность дышать.

— Табак и ваниль, — ответил он, и его голос впервые за долгое время прозвучал мягко, без напускного льда. — Это... это американские духи.

Марина кивнула, продолжая улыбаться. В её взгляде не было того оценивающего цинизма, к которому он привык у «своих». Была только простая, живая симпатия.

Савелий смотрел на неё и понимал: ему нравится. Нравится не так, как те девки из клубов, которых хотелось поскорее забыть. Ему хотелось остаться в этом моменте, у этой лестницы, подольше. Словно эта случайная Марина была его шансом не просто «распечатать» кого-то, а наконец-то вынырнуть из той помойки, в которую он сам себя засадил.

— Спасибо, Марина, — сказал он, и рокот окончательно исчез. — Прости еще раз. Может... я могу как-то загладить вину? Кофе?

Он еще не знал, предательство это или спасение, но впервые за полгода Савелий Преображенский почувствовал себя не «королем Твери», а просто живым человеком.

Когда они вышли из корпуса на залитое солнцем крыльцо, белого внедорожника Дениса уже не было. Марк и Денис, не дождавшись его, садились в машину и улетали в привычном вихре пафоса и басов. Савелию впервые было на это плевать. Без них воздух казался чище, а весеннее небо — выше.

— Твои друзья? — Марина кивнула в сторону пустой парковки.

— Вроде того, — уклончиво ответил Савелий. — Пойдём? Тут за углом есть неплохое место.

Они дошли до маленькой уютной кофейни. Савелий открыл перед ней дверь, поймав себя на мысли, что этот простой жест даётся ему с трудом — он слишком привык к роли наглого мажора, который заходит в двери первым.

Внутри пахло обжаренными зёрнами и свежей выпечкой. Они сели у окна. Марина заказала простой латте, а Савелий взял себе чёрный кофе — горький, как его собственная совесть.

— Ты на каком факультете? — спросила она, обхватив стакан ладонями.

— Политология, первый курс. А ты?

— Журналистика, второй.

В ходе разговора Савелий узнал, что Марина не местная. И когда он спросил, где она остановилась, девушка улыбнулась той самой светлой улыбкой, от которой у него в груди снова что-то дрогнуло.

— Да тут недалеко. Четвёртая общага. Слышал про такую?

Савелий чуть не подавился кофе.

— Четвёрка? Да ладно... Я тоже там живу. На третьем этаже.

Марина удивлённо приподняла брови, а потом звонко рассмеялась.

— Серьёзно? А я в левом крыле, на четвёртом этаже. Как мы ни разу не столкнулись на кухне или в курилке? Хотя... с такими духами ты, наверное, в общажной столовой не ешь.

Савелий почувствовал, как краска приливает к лицу. Ему стало неловко за всё: за свои кроссовки ценой в три общажных стипендии, за пренебрежение к дежурствам, за то, что он считал всех вокруг плебеями.

— Я... я там нечасто бываю в последнее время, — он постарался, чтобы голос не звучал высокомерно. — Но теперь, кажется, буду бывать чаще.

— Значит, мы соседи, — Марина смотрела на него открыто, без того вызова, который он привык видеть у девушек в клубе. — Мир тесен, Савелий. Особенно в Твери.

Савелий смотрел на неё и понимал: рокот мотора окончательно умолк. Вместо него пришло странное, почти забытое чувство тепла. Оказалось, что спасение не в дорогих клубах и не в бегстве от прошлого, а в том, чтобы просто сидеть в кофейне с девушкой, которая живёт в той же облупленной общаге и пьёт латте, не пытаясь ничего из себя строить.

Впервые за долгое время ему не хотелось надевать маску. Ему хотелось просто быть Савелием.

— Знаешь, — сказал он, глядя ей в глаза. — А я ведь сегодня должен был дежурить по этажу. Кажется, мне всё-таки придётся вернуться в общагу и взять в руки швабру.

Марина рассмеялась, и этот звук окончательно вытеснил из его головы холодный цинизм Марка.

Савелий стоял в коридоре четвертого этажа, согнувшись в три погибели над оцинкованным ведром. Запах хлорки бил в нос, вытесняя остатки дорогого парфюма, но он с каким-то ожесточением возил тряпкой по щербатому линолеуму. Каждый раз, когда тряпка скребла по полу, ему казалось, что он соскребает с себя ту липкую грязь, которой оброс за зиму.

Сева в это время возился на общей кухне. Было слышно, как он методично оттирает плиты от застывшего жира. Он ни о чем не спрашивал Савелия, когда тот зашел в комнату, молча взял швабру и пошел к коменданту за ключами. Историк просто принял это как должное — как чудо, которое не требует объяснений, а требует лишь чистой воды и хозяйственного мыла.

Богдан стоял у открытого окна в конце коридора, выпуская дым на улицу. Он наблюдал за Савелием уже минут десять, и на его лице отражалась целая гамма чувств: от глубокого подозрения до искреннего шока.

— Преображенский, ты ли это? — наконец не выдержал Богдан, стряхивая пепел в баночку. — Я думал, у тебя руки только под стаканы заточены. Или тебя из мажоров разжаловали в полотеры?

Савелий разогнулся, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони. Он посмотрел на Богдана — не сверху вниз, как обычно, а просто прямо.

— Дежурство, Мельниченко. Ты же сам сказал — очередь, — Савелий снова окунул тряпку в мутную воду. — И фамилию Севы я запомнил. Березин.

Богдан поперхнулся дымом и закашлялся. Он внимательно посмотрел на Савелия, пытаясь найти подвох, насмешку или скрытый цинизм, но увидел только усталость и странную, непривычную серьезность.

— Ну, дела... — Богдан покачал головой и затушил сигарету. — Гляди, к концу учёбы и человеком станешь.

Он отошел от окна и, проходя мимо Савелия на кухню, хлопнул его по плечу — не так, как Марк, свысока, а крепко, по-мужски.

Из кухни высунулся Сева, поправляя съехавшие на нос очки.

— Савелий, там вода в ведре уже совсем черная. Поменяй, я тебе чистой набрал.

— Иду, Севыч, — отозвался Савелий.

Он подхватил тяжелое ведро и зашагал к кухне. Где-то в другом крыле, жила Марина, и одна мысль об этом заставляла его двигать шваброй быстрее. Рокот мотора в голове окончательно сменился мирным плеском воды и тихими разговорами в общажном коридоре. Савелий Преображенский возвращался домой. Настоящий дом, как выяснилось, пах не дорогой кожей, а мокрым линолеумом и честным трудом.

На кухне стоял густой пар от кипятка и резкий, щиплющий нос запах хлорки. Сева, вытирая руки о старое полотенце, устало привалился к косяку, глядя на пустой коридор, где только что скрылся Савелий с полным ведром.

Богдан подошел к раковине, ополоснул лицо холодной водой и, выпрямившись, кивнул в сторону двери.

— Слышь, Сева... шо это с ним вообще? — Богдан нахмурился, всё ещё не веря своим глазам.

— Он шо, з глузду зйихав на почве весеннего отчисления? Раньше, шоб этот мажорик и тряпку взял в руки... Да он на нас как на грязь смотрел ещё утром.

Сева пожал плечами, поправляя очки. В его взгляде не было злорадства, только привычная новгородская рассудительность.

— Не знаю, Богдан. Может, что-то случилось. Он... другой какой-то зашёл. Тихий. Как будто увидел что-то.

— Ну всё, — Богдан усмехнулся, опираясь на подоконник. — Завтра снег выпадет, от помяни моё слово.

Сева не ответил. Он подошёл к окну, за которым ещё пять минут назад сияло яркое апрельское солнце. Он коснулся пальцем холодного стекла, и его брови удивлённо поползли вверх.

— Смотри, — тихо сказал Сева. — Снег идёт.

Богдан замер, решив, что это очередная подколка.

— Да ладно тебе, не смешно.

— Да посмотри сам, — Сева шире открыл створку.

Богдан высунулся в окно. С серого, внезапно потяжелевшего неба на молодую траву и пыльные тверские крыши летели крупные, влажные хлопья. Они кружились в воздухе, оседая на подоконнике и тут же превращаясь в прозрачные капли.

— В апреле? — Богдан раскрыл снег и вытянул руку, ловя ладонью белую снежинку. — Ты шо издеваешься?

— В апреле бывает снег, — философски заметил Сева, глядя, как белеет дорожка во дворе. — Редко, но бывает.

Богдан долго смотрел на падающие хлопья, потом перевёл взгляд на грязное ведро, оставленное Савелием у входа в кухню, и покачал головой.

— Ну конечно... Преображенский полы моет. Я ж говорю — мир перевернулся.

Снег падал на Тверь, укрывая тонким слоем и дорогую машину Дениса на парковке у клуба, и обшарпанные стены четвёртой общаги, словно пытаясь вместе с Савелием отбелить всё то, что они успели натворить этой долгой и гнилой зимой.

***

Следующий день в университете ощущался иначе. Коридоры корпуса больше не казались Савелию декорациями к его личной драме. Они с Мариной бродили по этажам, теряясь в толпе студентов, и в какой-то момент осели на широком подоконнике в дальнем конце рекреации, где солнце золотило пылинки в воздухе.

Савелий чувствовал себя непривычно легко. Ему не нужно было соревноваться в цинизме с Марком или строить из себя «короля».

— Слушай, а ты сама-то откуда приехала? — спросил он, наблюдая, как Марина болтает ногами в кедах. — Ну, явно же не местная, раз в общаге живешь.

— О, я издалека, — улыбнулась она. — Калевала. Слышал про такое?

Савелий нахмурился, перебирая в голове карту страны. Названия политических центров отскакивали от зубов, но это слово звучало как заклинание из старой сказки.

— Калевала... — протянул он. — Где это? Звучит как что-то скандинавское.

— Почти. Это Карелия, — Марина повернулась к нему. — Посёлок на севере республики. Там озёра, сосны и очень много тишины.

— Ого... — Савелий искренне удивился. — А ты карелка?

— Да, — она кивнула, и в её глазах промелькнула гордость. — Самая настоящая карелка.

— Ничего себе. Я, кажется, никогда в жизни не встречал людей из Карелии. Ты для меня сейчас как гостья из другого мира.

Марина рассмеялась, откинув голову назад.

— Ну, не преувеличивай. Небольшая республика, северная, суровая. Зато у нас эпос красивый. У меня и фамилия соответствующая — Рандалайнен.

Савелий замер, пытаясь повторить это в уме.

— Рандалайнен? — он не выдержал и выдал: — Нихуя себе! Это же как название для дредноута или какого-то древнего короля.

Они оба прыснули, и их смех заполнил пустой коридор. Савелию было плевать, что мимо проходят студенты и кто-то из «золотых» может его увидеть. Рядом с девушкой по фамилии Рандалайнен всё это казалось мелким и неважным.

Когда смех утих, Марина посмотрела на него с интересом.

— Ну, с моей экзотикой разобрались. А у тебя? Звучит-то как?

— А у меня всё просто, — Савелий чуть смутился, глядя на свои руки. — Преображенский.

— Преображенский... — Марина повторила фамилию медленно, пробуя её на вкус. — Красиво. Звучит очень по-дворянски, масштабно. Будто ты должен не на подоконнике сидеть, а какими-нибудь реформами заниматься.

— Пока что я только полы в общаге реформирую, — усмехнулся Савелий, вспомнив вчерашний вечер и ошарашенное лицо Богдана.

Он смотрел на Марину и понимал, что её «северная кровь» и эта странная, сложная фамилия притягивают его сильнее, чем все понятные и предсказуемые интриги Марка. В Твери, среди грязи и пафоса, он внезапно нашел свою Калевалу — чистую, честную.

Марина подалась чуть ближе, почти касаясь носом воротника его куртки, и прикрыла глаза, втягивая воздух.

— Слушай, ну правда... невероятные духи. Я не могу, они какие-то... — она запнулась, подбирая слово, — объемные. Будто за ними целая история.

Савелий почувствовал, как по коже пробежали мурашки — и не от холода. Раньше этот запах был его убежищем, его личным склепом, а теперь, когда Марина вдыхала его, он словно оживал.

— Да ладно тебе, — он попытался вернуть привычную маску безразличия, но губы сами расплывались в улыбке. — Просто старый флакон.

В этот момент тишину коридора разорвал резкий, дребезжащий звонок. Савелий вздрогнул.

— Блять, мне на пару, — выдохнул он, неохотно спрыгивая с подоконника.

— Мне тоже, — Марина поправила сумку на плече. — У меня сегодня еще допы по стилистике текста, завалят заданиями.

Они пошли к лестнице, замедляя шаг, словно стараясь оттянуть момент расставания.

— Давай в общаге встретимся? — предложила она, обернувшись у поворота. — В читалке на втором этаже? Там обычно тихо по вечерам, можно хоть в тишине посидеть.

— Да, давай, — Савелий закивал, мысленно уже отменяя любые возможные планы с «Королями ночной Твери». — Вечером в шесть норм?

Марина на секунду задумалась, прикусив губу.

— Лучше в восемь. Я как раз всё закончу, приду, и голова будет посвежее.

— В восемь так в восемь, — Савелий замер, глядя ей вслед. — До встречи, Рандалайнен.

Она махнула ему рукой и скрылась за дверями аудитории. Савелий стоял посреди коридора, и рокот внедорожника, который раньше заполнял любую паузу в его мыслях, молчал. Вместо него в голове крутилось только одно странное, северное имя и обещание встречи в пыльной общажной читалке. Он развернулся и почти бегом припустил на свою лекцию, впервые за долгое время чувствуя, что у него есть цель поважнее, чем просто дожить до темноты.

***

Вечерняя читалка — официальный зал для собраний — встретила их гулкой тишиной и запахом старой бумаги. Здесь, среди рядов пустых столов и тусклых ламп, Тверь с её грязью и пафосом казалась бесконечно далекой. Савелий пришел на пять минут раньше. Он сидел у окна, глядя на тающий апрельский снег, пока дверь тихо не скрипнула.

Марина зашла, стягивая на ходу легкую куртку. В свете настольной лампы её волосы казались почти серебряными.

— Не опоздала? — прошептала она, присаживаясь напротив.

— В самый раз, Рандалайнен.

Разговор начался с пустяков — пары, преподы, скучные лекции — но быстро свернул в ту глубину, от которой Савелий так долго бежал. Он поймал себя на том, что рассказывает ей не про деньги отца и не про ночные клубы, а про туман над Клязьмой и про то, как иногда страшно бывает просто закрыть глаза. Марина слушала, подперев подбородок ладонью, и в её северных глазах не было ни капли осуждения. Только понимание.

— Знаешь, — тихо сказала она, сокращая расстояние между ними, — у нас в Калевале говорят, что человек — это не то, что он надел, а то, о чем он молчит.

Савелий посмотрел на её губы, потом снова в глаза. Пространство между ними завибрировало, но на этот раз это не был рокот мотора. Это была живая, пульсирующая тишина. Он подался вперед, и когда их губы встретились, мир окончательно встал на свои места. Это не был грубый, пьяный поцелуй из его недавних ночей. Это был вкус спасения — тонкий, как запах ванили, и прохладный, как карельский ветер.

Когда они отстранились, дыхание у обоих было сбитым.

— Так, — Марина первой нарушила тишину, поправляя волосы, — в читалке пить кофе — это одно, но мне кажется, нам нужно что-то посерьезнее.

— Поддерживаю, — Савелий встал, чувствуя непривычную легкость. — Тут за углом есть.

Они выбежали на улицу. Апрельский воздух колол щеки. В ближайшем алкомаркете Савелий, вопреки привычке выбирать самое дорогое, взял бутылку сухого красного, на которое указала Марина.

— Оно честное, — улыбнулась она.

Они вернулись в общагу, стараясь не привлекать внимания вахтерши, и поднялись в левое крыло, на третий этаж. Комната Марины была совсем не похожа на его с Севой берлогу. Здесь пахло какими-то травами, на стене висели фотографии лесов, а на подоконнике стояли маленькие фигурки из дерева.

Савелий разлил вино по обычным стеклянным стаканам.

— За Калевалу и Владимир? — предложил он, присаживаясь на край её кровати.

— За то, что снег в апреле иногда идет не просто так, — Марина чокнулась своим стаканом о его.

Они сидели в полумраке, пили терпкое вино, и Савелий впервые за долгое время не хотел никуда бежать. Он был в комнате карелки с непроизносимой фамилией, в старой общаге, и это было самым правильным местом на земле.

В комнате Марины было уютно и как-то по-особенному тихо. Савелий, еще в читалке тайком проверивший карман джинсов на наличие упаковки презервативов, чувствовал, как вино приятно расслабляет тело, вытесняя остатки дневного напряжения.

В какой-то момент, когда он особенно эмоционально что-то рассказывал, рука дрогнула, и ярко-красная жидкость из стакана выплеснулась прямо на его белоснежную футболку. На груди, прямо в центре, мгновенно расплылось бесформенное багровое пятно, напоминающее не то кляксу, не то рваную рану.

Марина прыснула, прикрывая рот ладонью.

— Ой! Твоя идеальная футболка! Белое и красное — классика драмы.

Савелий глянул вниз на пятно, которое еще минуту назад привело бы его в ярость из-за испорченной дорогой вещи, но сейчас лишь усмехнулся.

— Да пофиг, — он отставил стакан. — Это просто хлопок. Зато теперь я выгляжу как павший герой из твоих северных саг.

Он пододвинулся ближе, заглядывая ей в глаза.

— Слушай, Марина... а скажи что-нибудь по-карельски? Ну, по-настоящему.

Марина на мгновение задумалась, глядя на игру света в вине, а потом негромко произнесла:

— Minä rakastan tädä yötä ja tädä hetkie.

Звуки были мягкими, певучими, с каким-то странным двойным придыханием, от которого у Савелия по спине прошли мурашки.

— Ого... — выдохнул он. — Звучит как шум леса или плеск воды. Что это значит?

— «Мне нравится эта ночь и этот момент», — перевела она, улыбаясь. — А ты какой язык знаешь? В твоей элитной школе явно не карельский преподавали.

— Английский, — Савелий чуть выпрямился. — И немецкий. Да и я не из элитной школы, а из обычной.

— А скажи что-нибудь на немецком? — Марина подалась к нему, её лицо было совсем рядом.

Савелий посмотрел ей прямо в глаза. Весь цинизм, всё напускное безразличие исчезло. Он произнес медленно, с тем самым глубоким немецким акцентом, который всегда казался ему слишком сухим, но сейчас звучал почти торжественно:

— Ich liebe dich, meine Frau.

Марина замерла. Её улыбка стала нежнее.

— Я тебя тоже... и это, кажется, понятно без перевода, — прошептала она.

Они столкнулись губами — жадно, почти отчаянно. Вино, запах табака с ванилью и эта внезапная близость вскружили голову. Савелий, ведомый инстинктом и привычкой последних месяцев, начал уверенно забираться рукой ей под кофту, прижимая её к себе сильнее. Кровь стучала в висках, он уже чувствовал ту самую упаковку в кармане...

Но Марина вдруг резко перехватила его запястье.

— Нет, — она отстранилась, тяжело дыша. Глаза её оставались теплыми, но в них появилась твердость.

Савелий замер, его рука застыла.

— Почему? — выдохнул он, чувствуя, как внутри на мгновение вспыхивает раздражение человека, которому отказали. — Марин, мы же... ну, мы же хотим этого оба.

— Я так не могу, — она покачала головой, поправляя одежду. — Не так. Не после бутылки вина и не в первый же вечер. Я не такая, Савелий. Мне нужно... чтобы это было по-настоящему. Чтобы за этим стояло что-то большее, чем просто «хочу».

Савелий смотрел на неё, на её раскрасневшиеся щеки и решительный взгляд карелки, и внезапно его раздражение испарилось. Он вспомнил Марка, вспомнил ту безымянную девушку из клуба, к которой он ехал с чувством пустоты. Марина была другой. Она была живой. И её «нет» значило для него сейчас больше, чем сотня чужих «да».

— Извини, — тихо сказал он, отстраняясь и садясь ровнее. — Я... я просто привык, что всё проще. Но с тобой я не хочу «проще».

Он посмотрел на свое винное пятно на груди.

— Уходи, Савелий, — тихо, но твердо сказала Марина, глядя в сторону. — Ты, кажется, решил, что я одна из каких-то доступных девочек.

Савелий хотел что-то возразить, оправдаться, сказать, что всё не так, но слова застряли в горле. Он поднялся, чувствуя, как внутри всё сжимается от тягучей, серой тоски. Оказалось, что получить отказ от той, которую ты действительно начал любить, в сто раз больнее, чем любую физическую травму. Он вышел в холодный коридор, и тихий щелчок замка за его спиной прозвучал как приговор.

В его комнате было пусто — Сева, видимо, засиделся в библиотеке или у Богдана. Савелий зажег настольную лампу и замер перед зеркалом, прикрепленным к дверце шкафа.

Пятно на груди потемнело, став почти коричневым, похожим на глубокий ожог прямо над сердцем. Савелий стянул футболку через голову. Под светом лампы проступил рельеф его спортивного тела — результат долгих часов в зале, который он раньше демонстрировал с такой гордостью. Но сейчас его атлетичное сложение казалось ему бесполезным. Никакие мышцы не могли защитить от того чувства пустоты, которое оставила после себя Марина Рандалайнен.

— Блять, чем это застирать? — прошептал он, глядя на испорченную вещь.

Это была дорогая футболка. Мать. Мысль о ней всплыла сама собой — она всегда знала, что делать с бытовыми катастрофами. Савелий сел на кровать и набрал номер.

— Мам? Привет. Слушай, я тут... вино пролил на белое. Да, на чистую. Чем вывести?

Голос матери в трубке был спокойным и домашним, выдергивая его из тверского кошмара:

— Ох, Савельюшка... Ну, слушай. Чтобы застирать свежее пятно от вина, первым делом густо посыпь его солью, чтобы она впитала влагу. А потом аккуратно залей крутым кипятком. Оно должно сойти на глазах. Только не три сильно, испортишь ткань.

— Понял. Спасибо, мам. Ща, погодь...

В голове мелькнула мысль, что он обязательно забудет пропорции или последовательность. Он полез в самый низ тумбочки, где среди старых квитанций и ненужных бумаг лежала абсолютно чистая, общая тетрадь в серой плотной обложке. Он покупал её для лекций, но так и не начал.

Савелий сел за стол, взял ручку и своим каллиграфическим, «министерским» почерком, которым он когда-то выводил политические тезисы, на первой странице разборчиво записал:

«Чтобы застирать пятно от вина, надо посыпать его солью и залить кипятком».

Голос матери в трубке мгновенно изменился. Мягкая домашняя интонация сменилась тем самым резким, дребезжащим тоном, который Савелий помнил с детства — предвестником грозы, после которой в доме всегда летала посуда и хлопали двери.

— Погоди, Савелий... — её голос стал ледяным. — Вино? Ты что, опять пьешь? Ты посмотри на себя, ты же катишься туда же, куда и твой отец, когда у него срывает крышу! Тебе мало было той аварии? Ты хочешь окончательно себя угробить и меня в могилу свести?

Внутри Савелия что-то болезненно сжалось. Каждое её слово падало на старые шрамы. Он вспомнил, как в детстве забивался под стол, когда мать начинала кричать на отца, а тот в ответ швырял стул в стену. Вечные обвинения, вечное чувство вины, которое на него навешивали вместо любви.

— Начинается... — прорычал он, сжимая телефон так, что побелели костяшки. — Ты можешь хоть раз просто ответить на вопрос, а не включать свою сирену?

— Как ты со мной разговариваешь?! — сорвалась на крик мать. — Я ночами не сплю, молюсь, чтобы ты там живой был, а ты... Ты неблагодарны! Весь в своего папашу! Тот тоже начинал с «просто вина», а заканчивал тем, что...

— Не надо! — выкрикнул Савелий прямо в трубку, и его голос сорвался. — Я позвонил спросить про футболку, а не слушать твою лекцию о том, какой я урод.

— Савелий... — она всхлипнула, но это уже не трогало его.

— Всё, хватит. Пока.

Он сбросил вызов и швырнул телефон на кровать. Дыхание было рваным, в ушах снова нарастал тот самый гул, но на этот раз это был не рокот внедорожника, а эхо домашних скандалов. Его трясло. Семейное «воспитание» приучило его к тому, что любая забота — это капкан, а любой близкий человек — это потенциальный источник боли.

Он посмотрел на серую тетрадь, где только что вывел совет про соль. Сейчас эти буквы казались ему издевательством. Он схватил футболку и с силой швырнул её в угол.

— Ненавижу, — прошептал он, обхватывая себя руками за плечи, пытаясь унять дрожь.

Он был атлетом, «королем», циником, но в эту минуту, в пустой комнате общаги, он снова был напуганным мальчиком, который хочет просто тишины. Он снова открыл серую тетрадь.

***

Май в Твери выдался душным и пыльным. Савелий, не выдержав тяжести собственного «очищения», сорвался. Отказ Марины и тот звонок матери стали последними каплями — он решил, что быть «хорошим» слишком больно. Проще быть мертвым внутри.

Весь апрель он провел в угаре. Белый внедорожник Дениса снова стал его домом, а чужие спальни — временными убежищами. С матерью он помирился — дежурно, холодно, закидав её сухими обещаниями, что «всё под контролем», лишь бы она не сверлила мозг.

Однажды вечером Савелий стоял на общей кухне. На плите в облупленной кастрюле бурлили дешевые макароны. Он выглядел помятым: под глазами залегли тени, на шее под воротником виднелся свежий засос от девчонки, чьего имени он даже не потрудился запомнить. В руках он кружил зажигалку, глядя в окно на цветущую черемуху, которая пахла слишком сладко, почти до тошноты.

Дверь кухни скрипнула. Савелий не оборачивался, пока не услышал знакомый смех — звонкий, северный, бьющий прямо по нервам.

Он медленно повернул голову.

У входа стояли Богдан и Марина. Они о чем-то негромко переговаривались, и Богдан придерживал для неё дверь, прижимая к боку потрепанный учебник. Марина была в той же легкой куртке, но в её руках была небольшая корзинка с ягодами.

Увидев Савелия, они оба синхронно замолчали. Улыбка на лице Марины не исчезла, но стала какой-то прозрачной, далекой. Она мазнула взглядом по его неопрятному виду, по красным пятнам на шее, и в её глазах не было злости. Было нечто худшее — спокойное разочарование.

— О, Преображенский, — Богдан первым нарушил тишину, его голос звучал сухо. — Макароны варятся? Смотри, не перевари.

Ему хотелось огрызнуться, пошутить или блеснуть своим цинизмом, но слова застряли в горле. Он смотрел, как Богдан что-то весело шепнул Марине на ухо, и она кивнула, проходя мимо Савелия к раковине.

Запах табака и ванили, исходящий от него, столкнулся с чистым ароматом её волос.

— Привет, Савелий, — негромко сказала она, не оборачиваясь.

— Привет, Рандалайнен, — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё переворачивается.

Макароны выкипели, заливая конфорку шипящей белой пеной, но он продолжал стоять и смотреть, как Богдан по-хозяйски берет её за локоть. Савелий понял, что пока он пытался «утопить» свою боль в других телах, жизнь в этой общаге шла своим чередом — честная, простая и теперь уже совсем не его.

Он потянулся за полотенцем, чтобы снять кастрюлю.

***

Савелий сидел на своей кровати, уставившись в тарелку. Макароны получились отвратительными — слипшимися снаружи и твердыми, хрустящими на зубах внутри. Он жевал их механически, почти не чувствуя вкуса, просто чтобы забить пустоту в желудке, которая после встречи на кухне стала совсем невыносимой.

Напротив, за своим столом, расположился Сева. На этот раз перед историком стояла не пустая тарелка, а целая миска плова — жирного, золотистого, от которого по всей комнате шел густой аромат баранины и специй. Рядом привычно потела бутылка «Жигулёвского».

Сева ел сосредоточенно, аккуратно подцепляя рис вилкой, и время от времени делал долгий, с видимым удовольствием, глоток пива.

«Капец, он еще и мясо ест...» — угрюмо подумал Савелий, глядя на сочные куски баранины в миске соседа.

В этом была какая-то высшая несправедливость. Сева, над которым он всё это время подшучивал, которого считал нищим «задротом», сейчас выглядел до неприличия довольным и сытым. У Севы был плов, был покой в душе и, кажется, уважение того же Богдана. А у Савелия были недоваренные макароны, засос на шее и жгучее чувство, что он в этой жизни что-то очень сильно перепутал.

— Хочешь? — вдруг спросил Сева, не оборачиваясь. — Богдан принес, его мама передала. Там много.

Савелий замер с вилкой во рту. Услышать имя Богдана сейчас было как получить пощечину.

— Нет, спасибо, — буркнул он, отпихивая от себя тарелку с макаронами. — Я на диете.

Он лег на кровать, отвернувшись к стене. Запах плова и звук открывающейся крышки пива преследовали его. Савелий закрыл глаза, но вместо темноты снова увидел Марину и Богдана на кухне. Они были настоящими. А он был просто парнем в дорогом шмоте, который даже макароны сварить не может без того, чтобы не испортить себе вечер.

В тумбочке под грудой хлама лежала серая тетрадь. Савелию очень хотелось достать её и написать что-то злое, но он понимал: в этой тетради больше не было места для его лжи. Там осталась только соль, кипяток и его собственное, каллиграфически выведенное бессилие.

Дверь за Севой тихо хлопнула — тот пошел выносить мусор или относить тарелку Богдану. Савелий остался один в вязкой тишине комнаты, наполненной запахом чужого плова и собственного поражения.

Он посмотрел на свою тарелку. Белые, склизкие комки недоваренного теста выглядели как метафора всей его жизни за последние полгода. Он подвинул тарелку на край стола, и внезапно его лицо исказилось.

Первый всхлип был коротким и сухим, похожим на кашель. А потом его прорвало. Савелий закрыл лицо руками, чувствуя, как горячие, злые слезы текут сквозь пальцы, обжигая кожу. Он плакал не из-за Марины, не из-за Богдана и даже не из-за Маши. Он плакал от невыносимого, тошнотворного отвращения к самому себе.

Он вспомнил свои записи про «право сильного», вспомнил, как называл Севу плебеем, как искал утешения в пустых глазах случайных девчонок. Он превратился в ту самую гниду, которую презирал. В пародию на Марка, в тень собственного отца. В «короля ночной Твери», у которого за душой не осталось ничего, кроме засоса на шее и умения выводить пятна с футболок.

Плечи его мелко дрожали. Он плакал навзрыд, по-детски, размазывая слезы по щекам.

В коридоре послышались шаркающие шаги. Савелий замер. Секунда. Дверная ручка начала поворачиваться.

В это мгновение в нем сработал инстинкт самосохранения, отточенный месяцами лжи. За те две секунды, что дверь открывалась, Савелий успел вытереть лицо рукавом кофты и резко развернуться к окну, подпирая голову рукой.

Сева вошел в комнату, поправляя очки.

— Савелий? Ты чего там, уснул? — негромко спросил историк, подходя к своему столу.

Савелий медленно повернулся. Его глаза были покрасневшими, но взгляд уже был колючим и ледяным. Он криво, по-актерски усмехнулся, демонстрируя идеальную маску циника.

— Да нет, Севыч, задумался просто, — голос прозвучал почти ровно, с привычной хрипотцой.

— Думаю, что в этом городе даже макароны какие-то дефектные. Как и всё остальное.

Слушай, а твой Богдан... он плов готовить научился, чтобы баб в общаге охмурять? Дешевый трюк, но, судя по всему, рабочий.

Он встал, потягиваясь, и бросил на Севу быстрый, презрительный взгляд.

— Пойду, проветрюсь. В этой комнате слишком сильно воняет... порядочностью. Тошнит.

Савелий схватил куртку и вылетел в коридор, оставив Севу стоять в недоумении. Маска сидела плотно, как влитая, но внутри, под ребрами, всё еще пульсировала живая, свежая рана, которую не могла прикрыть никакая ложь.