Глава I. Первую книгу я написал тебе, Феофил

Первую книгу написал я к тебе, Феофил (Деян.1:1)

Солнце в Твери в мае всегда обманчивое, но во Владимире оно жарило по-особенному, застревая в стёклах новостроек. ЖК «Отражение» считался крепким средним классом: закрытый двор, плитка в подъездах ещё не успела треснуть, а в лифтах пахло дешёвым освежителем «Океанский бриз».

Савелий вошёл в квартиру, скинув кроссовки прямо у порога. Он был крепким, спортивным парнем — сказывались годы в секции плавания, которые отец заставил бросить ради репетиторов. В зеркале прихожей на него глядел одиннадцатиклассник с чуть припухшими от недосыпа глазами и модной стрижкой, которую во Владимире понимали не все.

На кухне привычно шкворчало масло. Вероника, мать Савелия, стояла у раковины. Её плечи, всегда чуть напряжённые, будто она ждала удара в спину, вздрогнули при звуке открывающейся двери. В кастрюлю с глухим стуком падала очищенная картошка.

— Пришёл, Савельюшка? — не оборачиваясь, спросила она. Голос был тихий, надтреснутый. — Что получил? Мне учительница звонила... говорит, ты вчера прогулял.

Савелий швырнул рюкзак на стул и открыл холодильник, выуживая банку колы.

— Да блин, ма, не начинай, — буркнул он, жадно глотая ледяную жидкость.

— Что «не начинай»? — Вероника наконец повернулась, вытирая руки о фартук. Глаза её лихорадочно блестели. — Ты представляешь, что будет, если отец узнает? Ты его характер не знаешь?

Савелий усмехнулся, глядя на панорамное окно, за которым тянулись серые коробки соседних МБОУ СОШ.

— Ну поорёт, как всегда, и перестанет. Он же у нас теперь большой бизнесмен. Щебёнку ворует и втридорога продаёт, — парень вскинул брови, в голосе прорезалась едкая, не по возрасту взрослая злость. — Ему сейчас не до моих оценок.

— Ты как на отца говоришь?! — Вероника всплеснула руками, оглядываясь на входную дверь, будто Виктор Сергеевич мог материализоваться прямо из воздуха. — Он для тебя старается, Савелий. Всё в дом, всё ради твоего будущего... Чтобы ты не как мы, в этой щебёнке...

— Ладно, — отрезал Савелий. — Проехали.

— Нет, не проехали! Почему прогулял?

— Там контрольная была по химии. Я в ней ни черта не смыслю.

Вероника замерла, и нож, который она снова взяла в руки, мелко задрожал.

— Савелий, это была итоговая контрольная за одиннадцатый класс. Тебя учительница до экзаменов не допустит. Ты понимаешь, что он сделает? Он же... он же тебя в армию отдаст, или в свой карьер загонит камни грузить. Он вчера весь вечер говорил, что ты — его главная инвестиция. В твои знания, если точней. Если инвестиция прогорит...

— Ма, хватит! — Савелий грохнул по столу. — Я пересдам. Завтра приду и всё решу. Договорюсь с химичкой.

Он хотел уйти в свою комнату, захлопнуть дверь и врубить музыку так, чтобы не слышать этого вечного, липкого страха, в котором жила мать. Но Вероника сделала шаг к нему, перехватывая за локоть.

— Савельюшка, послушай меня... Он сегодня злой приедет. На объекте проверка была. Ты иди в комнату, закройся, делай вид, что учишься. Я скажу, что ты пришёл вовремя и у тебя голова болела. Не провоцируй его.

Савелий посмотрел на тонкие пальцы матери, вцепившиеся в его спортивную куртку. В груди ворохнулось что-то тяжёлое, похожее на жалость, перемешанную с брезгливостью. Он ненавидел эту ложь, эти вечные «заройся и молчи».

— А если я не хочу прятаться? — тихо спросил он.

— Тогда ты его убьёшь, — прошептала Вероника, глядя ему прямо в глаза. — Или он тебя. Савелий, пожалуйста. Сделай как я прошу.

Снаружи, во дворе ЖК, засигналила машина. Савелий узнал этот звук — тяжёлый дизельный рокот отцовского внедорожника. Парень почувствовал, как мышцы спины непроизвольно каменеют. Майский день за окном вдруг показался не таким уж и тёплым.

— Идёт, — выдохнула мать, бросаясь к плите. — Уходи, Савелий. Живо!

Савелий захлопнул дверь в свою комнату и привалился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Он посмотрел на свой стол — дорогой, из тёмного дерева, купленный отцом «для серьёзной работы». На краю сиротливо лежал учебник химии за одиннадцатый класс. На обложке красовалась какая-то сложная молекулярная решётка, похожая на лабиринт, из которого не было выхода.

Он сел, честно открыл параграф про аминокислоты, пробежал глазами пару строчек и почувствовал, как внутри всё сворачивается от скуки и тошноты. Формулы казались серыми пятнами. Савелий с силой захлопнул книгу — звук получился сухим и хлёстким, как пощёчина.

— Да пошло оно всё, — прошептал он.

Палец привычно нажал на кнопку включения системного блока. Компьютер отозвался бодрым гулом кулеров. Через минуту он уже был «там» — в мире, где всё решала реакция, а не количество долгов у фирмы отца. Он нацепил тяжёлые наушники, выкрутил звук на максимум и полностью провалился в игру. Он нацепил тяжёлые наушники, выкрутил звук на максимум, чтобы заглушить грохот открываемой входной двери в прихожей, и полностью провалился в игру-стрелялку.

На экране разворачивалось побоище. Савелий вёл своего персонажа через руины, пальцы летали по клавишам. Но внезапно из-за угла выскочил противник, короткая очередь — и экран окрасился в серый цвет.

— Да ёб твою мать! Ну как?! Как, сука?! — заорал Савелий, срываясь на хрип. Он со всей силы ударил кулаком по столу, так что монитор качнулся. — Урод, откуда ты там взялся, блять?!

Он не услышал, как открылась дверь. Он вообще ничего не слышал, кроме собственного бешеного дыхания и яростных криков тиммейтов в чате.

Внезапно мир онемел. Чья-то тяжёлая рука бесцеремонно сорвала наушники с его головы, больно задев ухо. Савелий вздрогнул и резко обернулся.

Над ним стоял Виктор Сергеевич. Он ещё не снял старую ветровку, от которой пахло дешёвым табаком и пылью с объекта. Лицо отца было серым, усталым, а в глазах тлела самая тяжёлая злость, которая всегда появлялась у него после неудачных переговоров.

— Ну что, двоечник, — голос отца был низким, сухим.

Савелий сглотнул, пытаясь придать лицу независимый вид.

— Почему сразу двоечник? — буркнул он.

— По кочану и по капусте, — Виктор Сергеевич сделал шаг вперёд. — Ты думаешь, я зря по судам таскаюсь и за каждую копейку с этими заказчиками грызусь? Чтобы ты тут в игрушки свои играл и матом на всю квартиру орал? Мне твоя классная звонила. Контрольную ты прогулял. Итоговую. По химии.

Отец медленно протянул руку и нажал кнопку на мониторе. Экран погас.

— Ты чё, Савелий, думаешь, у меня мешки с деньгами в гараже зарыты? — Виктор Сергеевич взял со стола учебник химии и брезгливо отбросил его в сторону. — Я тяну твою учёбу из последних сил. Репетиторы эти грёбаные... Ты хоть знаешь, сколько я за твой английский в месяц отдаю? Это мои нервы, это моё здоровье. А ты мне что выдаёшь? Прогулы?

— Да не нужна мне эта химия, что это изменит! — выкрикнул Савелий, вскакивая со стула.

Виктор Сергеевич замолчал на секунду. Он посмотрел на свои руки — руки мелкого предпринимателя, который сам и за грузчика, и за водителя, и за бухгалтера.

— Она изменит то, что ты отсюда уедешь, — тихо, но страшно сказал отец. — У меня нет связей, Савелий. Нету. Никто тебе зачёт не поставит просто за красивое лицо. Если ты сейчас завалишь ЕГЭ, ты пойдёшь ко мне на склад. И будешь там мешки ворочать за двадцать тыщ, пока спина не треснет. Ты этого хочешь? Быть как я, вечно виноватым перед всеми банками города?

Отец внезапно схватил Савелия за плечо и сжал его так, что парень поморщился.

— Значит так, Савельюшка. Пока не увижу в дневнике исправленную оценку, ты в свои стрелялки играть не будешь. И если я ещё раз услышу от тебя хоть одно матерное слово... Пойдёшь на стройку подсобником. Будешь там материться с мужиками, пока руки в кровь не сотрёшь. Понял меня?

Савелий буркнул короткое «да», дождался, пока тяжёлые шаги отца затихнут в коридоре, и на мгновение прикрыл глаза. Как только в прихожей щёлкнул замок — Виктор Сергеевич ушёл «дорешивать дела» — парень тут же метнулся к системнику. Плевать он хотел на угрозы. Адреналин от игры был единственным, что перекрывало липкое чувство страха и собственной никчёмности, которое поселилось в этой квартире.

***

Следующий день в школе встретил Савелия запахом хлорки и несвежих пирожков из столовой. Он стоял у кабинета химии, привалившись к подоконнику, и ждал Антонину Петровну.

Она появилась внезапно — сухая, подтянутая женщина в сером пиджаке с плечиками из девяностых. Её седые волосы были уложены в жёсткую «халу на голове», а на глазах были очки в толстой роговой оправе. Антонина Петровна смотрела на мир сквозь них так, будто каждый ученик был неудавшимся химическим опытом.

— Проснулся, Преображенский? — чеканя слова, произнесла она, заметив его. — Ты прогулял итоговую. Сегодня на уроке будешь переписывать. На балл ниже, сразу предупреждаю. За наглость.

Звонок пронзительно зарезал слух. Савелий, подавив вздох, зашёл в класс и направился к своей парте. Там уже сидела Маша Воронцова.

Маша была «своей». Круглое, уютное лицо, вечно сползающие на кончик носа очки и каштановое каре, которое она постоянно заправляла за уши. Она не была первой красавицей школы, но в ней было что-то такое, от чего Савелию становилось спокойнее. Будто рядом с ней он мог не строить из себя крутого парня.

Антонина Петровна прошла к столу, грохнула журналом и начала урок, выдав Савелию пожелтевший от времени лист с контрольной:

— Работаем молча. В конце урока сдашь.

Савелий уставился в лист. Цепочки углерода выглядели как колючая проволока, преграждающая путь к аттестату. Он скосил глаза на Машу, которая уверенно строчила в тетради задачу, которую одноклассник решал у доски.

— Мах, — шёпотом позвал он, придвигаясь ближе. — Помоги, пж. Я ничё тут не понимаю. Вообще глухо.

Маша обернулась, поправила очки и взглянула в его вариант.

— Савелий, ну ты чего? Тут же просто всё. Это же гидролиз, первая четверть.

— Хренолиз. Это для тебя просто, — Савелий жалобно скривил губы. — Ты умная, Воронцова. А я смотрю на это, как на клинопись. Помоги, а?

Маша фыркнула, но в её глазах промелькнуло что-то тёплое. Она чуть дольше, чем нужно, задержала взгляд на его взъерошенных волосах.

— Да сам решай, Преображенский. Хватит на моей шее ехать.

— Маш, ну серьёзно. Я тебе шоколадку куплю. Самую большую. Какую хочешь.

— Ну, если за шоколадку... — она заговорщицки прищурилась. — Но только "Риттер Спорт". С марципаном. Идёт?

— Да хоть с золотой крошкой! — Савелий быстро пододвинул ей свой черновик. — Только слушай... Ты мне там на тройбан реши, ладно? Максимум на четыре. А то Антонина не поверит, что я так умею. Я ж... ну ты поняла, я ж ни черта не соображаю в этом.

Маша тихо засмеялась, прикрывая рот ладошкой, и начала быстро набрасывать решение на его листке. Савелий смотрел, как её рука мелькает по бумаге, и чувствовал странный укол совести. Она помогала ему просто так, за шоколадку, пока он тратил жизнь на игры и враньё отцу.

Когда она вернула ему черновик, Савелий быстро переписал формулы, стараясь копировать её размашистый почерк. Сдавая работу, он поймал на себе подозрительный взгляд Антонины Петровны, но лишь уверенно кивнул Маше, одними губами шепнув: «С меня причитается».

***

После уроков они не сговариваясь пошли в сторону центра. Майский Владимир дышал вовсю: каштаны выбрасывали свечи, а на Большой Московской было полно людей. Они дошли до Золотых ворот — массивная белая громада с золочёным куполом нависала над дорогой, разрезая поток машин. Здесь всегда было ветрено, и Маша постоянно поправляла выбивающиеся пряди каре.

Савелий честно купил Маше Воронцовой плитку шоколада "Риттер Спорт", взяв ещё им по мороженому. Молодые люди присели на парапет подальше от шума экскурсионных групп.

— Ну что, Преображенский, — Маша лизнула пломбир, щурясь от солнца. — Скоро финиш. Куда лыжи навострил?

Савелий вздохнул и посмотрел на белые стены ворот. В этот момент он не выглядел тем наглым парнем, который вчера орал на тиммейтов.

— Отец меня гонит на иняз, — нехотя ответил он. — В Нижний Новгород хочет спихнуть, там у него какой-то знакомый через десятые руки вроде как есть... Короче, вбил себе в голову. А я терпеть это не могу. Словно в клетке.

— А я на химию хочу, — Маша улыбнулась, и её очки забавно блеснули на солнце. — В Иваново или тоже в Нижний.

— Ну, ты умная, — Савелий толкнул её плечом. — Тебе там самое место. Тебе формулы снятся, наверное.

— Да брось ты, — Маша чуть покраснела. — А почему на иняз не хочешь? У тебя же произношение хорошее, когда не ленишься. Ты бы смог.

— Не люблю я этот инглиш, Маш. Заебал он меня, — Савелий смачно выругался, не стесняясь. — С пятого класса репетиторы, эти долбанные топики про "Май дэй"... Тошно уже.

— А куда тогда? — Маша повернулась к нему, внимательно глядя в глаза.

— На политологию хочу. В Тверь. Там проходные низкие. Или на историю. Мне интересно, как там всё крутилось раньше.. Я инглиш-то сдам, раз батя платит, но ещё историю и общество на ЕГЭ выбрал. Общагу и туда, и туда надо сдавать. А потом отцу скажу, мол, так и так, на иняз не поступил, баллов не хватило. Не убьёт же он меня.

Маша нахмурилась, в её взгляде мелькнула тревога. Она знала, как Савелий вздрагивает, когда телефон высвечивает «Папа».

— А вдруг он тебе сделает что? Ну, когда узнает? Ты же его боишься.

Савелий долго молчал, разглядывая свои кроссовки. А потом вдруг резко вскинул голову и вызывающе усмехнулся.

— Да и похуй, — бросил он. — Пусть делает что хочет. Не всю же жизнь под его дудку плясать.

Маша хотела что-то возразить, но не успела. Савелий притянул её к себе. От него пахло дешёвым вейпом и жвачкой, а от неё — чем-то домашним и яблочным шампунем.

Они поцеловались прямо там, у подножия древних ворот, мимо которых веками проходили люди, и в этот момент Савелию казалось, что он действительно может сам решать свою судьбу. Что серые стены Владимира и тяжёлая рука отца остались где-то в другой, неважной реальности.

***

В комнате в панельке было тихо, только тикали часы и слышалось ровное дыхание. Они лежали в одной кровати, укрывшись тонким одеялом, и закат мягко скрадывал углы мебели. Это была та самая особенная тишина, которая бывает только после того, как двое становятся по-настоящему близки — без пафоса и лишних слов, просто и чисто. Савелий смотрел в потолок, чувствуя непривычную лёгкость во всём теле.

— Покурить бы... — негромко произнёс он, нарушая молчание.

Он нехотя выбрался из-под одеяла. Прохладный воздух комнаты сразу мурашками пробежал по коже. Савелий дотянулся до стула, на котором комом висели его джинсы, и начал шарить по карманам, пока пальцы не наткнулись на знакомый пластиковый корпус.

Маша в это время присела на край кровати и начала медленно одеваться, натягивая футболку. В свете вечера с улицы её силуэт казался хрупким и каким-то родным.

Савелий поднёс вейп к губам, затянулся, но ничего не произошло. Он нажал на кнопку ещё раз — индикатор беспомощно мигнул красным цветом и погас.

— Блин, разрядился, — со вздохом констатировал он. — Мах, где у тебя зарядка? Подойдёт же любая тайп-си?

— Там посмотри, на тумбочке, — отозвалась Маша, поправляя волосы и заправляя прядь за ухо. — Я телефон недавно заряжала, шнур должен там лежать.

Савелий подошёл к тумбочке, заваленной тетрадками и какими-то девичьими мелочами. Он нашёл белый провод, аккуратно вставил его в разъём вейпа и поставил устройство рядом с настольной лампой. Маленький огонёк на корпусе ровно затрепетал, подавая признаки жизни. Савелий обернулся к Маше и улыбнулся. В этот момент, в этой маленькой владимирской квартире, обклеенной старыми обоями, он чувствовал себя по-настоящему свободным. Куда свободнее, чем в новом ЖК под присмотром отца.

Савелий вернулся на кровать и обхватил Машу со спины, зарываясь носом в её мягкие волосы и вдыхая запах её духов. Маша развернулась в его руках, обнимая за шею, и они снова начали целоваться — теперь уже медленно, никуда не торопясь. В этом не было никакой спешки, только желание подольше удержать этот момент, где не нужно было врать или чего-то бояться.

— Пойдём чай попьём? — прошептала Маша ему в губы. — А то ты совсем холодный.

На кухне они сидели в одних футболках, грея руки о щербатые кружки. Маша заварила какой-то травяной сбор, который пах лугом и летом. Савелий смотрел на неё через пар, поднимающийся от чая, и впервые за долгое время чувствовал себя дома.

Но идиллия длилась недолго. В комнате коротко и требовательно завибрировал телефон. Савелий вздрогнул — этот ритм он узнал бы из тысячи.

— Я сейчас, — буркнул он, возвращаясь в комнату.

На экране горело: «Папа (3 пропущенных)». И следом сообщение в мессенджере: «Зашёл в твой электронный дневник. Химия — 3. ТЫ ЧТО, СОВСЕМ ДЕБИЛ? Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ ПРО ИТОГОВУЮ? ВЕЧЕРОМ ПОГОВОРИМ».

Пальцы Савелия похолодели. Он быстро набрал номер, прижимая трубку к уху.

— Да, пап... — начал он, едва дождавшись ответа.

— Ты чё мне в глаза врёшь, Савелий?! — голос отца в трубке гремел так, что Маша на кухне наверняка всё слышала. — Мать сказала, ты исправлять пошёл! Три! Это исправление?!

— Па, да я переписал контрольную! — Савелий почти сорвался на крик, чувствуя, как внутри закипает бессильная обида. — Антонина сразу сказала: на балл ниже за прогул. Я выше тройки получить не могу физически, понимаешь? Она мне четвёрку не поставит, даже если я таблицу Менделеева наизусть спою!

— Не можешь он... — Виктор Сергеевич тяжело дышал в трубку. — Другие могут, а ты у нас особенный. Учить надо было, понял меня? Чтобы в семь был дома. Без опозданий.

В трубке раздались короткие гудки. Савелий опустил руку с телефоном и посмотрел на вейп, который всё ещё стоял на зарядке, мигая спокойным синим огоньком. Синий — значит, заряжен. Савелий — значит, снова виноват.

Он вернулся на кухню. Чай уже остыл.

— Всё плохо? — тихо спросила Маша, глядя на его побелевшее лицо.

— Как обычно, — Савелий попытался усмехнуться, но вышла только кривая гримаса. — Мне пора, Мах. А то он точно комп мой в окно выкинет.

Быстро одевшись до конца, он почти выбежал из панельки. Дойдя до остановки и покурив вейп, он сел в автобус. Затем Савелий бежал от остановки, перепрыгивая через майские лужи, в которых отражалось розовое закатное небо. Десять минут. Всего десять минут задержки из-за дурацкого автобуса, но внутри всё выло от дурного предчувствия.

Когда он зашёл в квартиру, его встретила давящая, ватная тишина. Обуви матери в прихожей не было — ушла на вечернюю смену в аптеку. Из кухни тянуло тяжёлым запахом пережаренного масла и дешёвого коньяка.

— Я пришёл, — негромко сказал Савелий, сбрасывая кроссовки.

Отец вынырнул из кухонного проёма медленно, как тяжёлый танк. Он был в одной майке-алкоголичке, на которой виднелись свежие пятна. Лицо Виктора Сергеевича было не красным, а серым, землистым — верный признак того, что ярость внутри уже перебродила в ледяную жестокость.

— Двадцать минут, Савельюшка, — тихо произнёс отец, глядя на настенные часы. — Ты опоздал на десять минут.

— Па, автобус...

— Рот закрой, — так же тихо перебил его Виктор. — Ты мне врёшь про оценки, ты мне врёшь про время. Ты за кого меня держишь? За лоха, который будет на твой инглиш пахать, пока ты по подворотням ошиваешься?

Савелий не успел ответить. Отец шагнул вперёд и наотмашь, тяжёлой, как кувалда, ладонью съездил сыну по лицу. Голову Савелия мотнуло, в ушах зазвенело.

— Ты — моя неудача, — прошипел Виктор, хватая сына за воротник куртки и встряхивая так, что голова парня ударилась о косяк. — Я в тебя вложил всё. А ты мне — тройки? Ты мне — прогулы?

— Пошёл ты... — захлебываясь обидой и болью, вытолкнул Савелий.

Это было ошибкой. Глаза отца вспыхнули. Он ударил снова, теперь уже под дых, выбивая воздух. Савелий согнулся, хватая ртом пустоту, и повалился на пол прихожей, задевая вешалку. Куртки посыпались сверху, накрывая его.

— Что «пошёл»? Куда «пошёл»? — Виктор начал пинать его по бедрам и спине, не сильно, но унизительно, будто отпихивал с дороги мешающий мусор. — Я тебя кормить не буду, понял? Химик хренов...

Савелий лежал, закрыв голову руками, вжимаясь в холодную плитку пола. Он не плакал — осталась только глухая, черная ненависть.

Отец остановился, тяжело дыша.

— Иди в комнату. Чтоб я тебя не видел до утра. Компьютер я забрал, шнур у меня. Завтра в шесть подъём. Я тебя за руку лично в школу отведу. Попробуй только не встать.

Савелий поднялся, пошатываясь. Лицо горело, челюсть ныла. Он молча прошёл мимо отца, чувствуя кожей его тяжёлый, спиртовой выдох. Захлопнув дверь комнаты, он не зажёг свет. Сел на кровать, сплюнул кровь в салфетку и посмотрел в окно на огни Владимира.

В голове набатом била одна мысль: «Я уеду. В Тверь, в ад, куда угодно — только бы никогда больше не видеть твои руки».

Он достал из кармана вейп, заряженный у Маши. Синий огонёк мигнул в темноте. Савелий затянулся, и сладкий пар на мгновение заглушил вкус собственной крови. Это была его первая ночь взрослой, настоящей ненависти. План был принят: он сдаст этот чёртов английский, он поступит, он исчезнет. Справедливость наступит потом. Или не наступит никогда.