ФЕРИДЕ

Фэриде… Она была такая красивая, невероятно красивая. Ее длинные светло-русые волосы спадали ниже пояса, а ярко-зеленые глаза были какими-то особенными, не похожими ни на чьи другие. Когда я увидел ее впервые, она стояла, глядя в окно и о чем-то глубоко задумавшись…
— Привет. О чем задумалась?
— Да так, ни о чем… А тебе что?
— Ты новенькая? Раньше тебя не видел.
— Да, я здесь всего пять дней.
— Правда? А я вот уже почти четыре месяца здесь, можно сказать, живу.
— Что?! — ее ярко-зеленые глаза округлились от изумления, и она посмотрела на меня с таким удивлением. — Четыре месяца? Ты не ездил домой? А как же школа?
— Домой-то я ездил. Через неделю или полторы возвращался обратно. Ты что, не знала? Здесь мы проводим времени больше, чем у себя дома.
— Нет, я не думала, что все настолько серьезно… — ее взгляд потемнел, и она опустила глаза.
— Какой диагноз тебе поставили?
— Пока точно не знают. Вчера брали пункцию из позвоночника, отправили в Москву на анализ… — она на мгновение замолчала. — Здесь все остаются так надолго?
— Не все, но многие. Хотя иногда бывают и «счастливчики». Например, пациенты с ИТП или ЖДА.
— Постой, постой, о чем ты? Что такое ЖДА, ИТП? Я не понимаю.
— А, ты же новенькая, точно. ЖДА — это железодефицитная анемия, то есть малокровие. А ИТП… точно не знаю, как расшифровывается, но у них жидкая кровь. У них постоянно идет кровь — из десен, из носа, откуда угодно, и они очень мучаются. Но многие, восемь из десяти, полностью выздоравливают. Лишь бы у родителей были деньги…
— Деньги? Разве можно купить здоровье за деньги?
— Правильно, но можно купить лекарства.
— Что?
— Да, им колют лекарство под названием «Октагам». Чем быстрее его достанут, тем лучше. Но оно очень дорогое, думаю, по 1000 долларов за флакон. Его вводят в зависимости от веса ребенка. Чем больше и тяжелее ребенок, тем дороже обходится лечение. Заработать такие деньги нелегко. Сколько детей попадает в тяжелое состояние, пока родители ищут средства…
— Как жаль… — прошептала она, и на глазах у нее выступили слезы. — У тебя тоже так? Ты сказал ИТП или ИТТ?
— Я сказал ИТП. Но, к сожалению, у меня не так. Если бы было так, родители, где бы ни были, нашли бы деньги. Знаешь, я родился после четырех сестер. Говорят, мама вымолила меня у одного великого святого на кладбище. Веришь? Странно… Но сестры здоровы, а единственный сын — то есть я — вот такой больной. Я говорю маме: «Зря вы ходили на это кладбище, кажется, тот человек теперь зовет меня к себе». «Сынок, не говори так», — плачет мама. «Это поверье, сынок. Я просила того человека, чтобы он помог мне обратиться к Аллаху. Ты обязательно выздоровеешь, не говори мне таких вещей», — отвечает она. А я потом перевожу все в шутку, чтобы отвлечь маму… Мамам очень тяжело.
— Это правда, — сказала она. — Кстати, ты не сказал свой диагноз, у тебя тяжелая болезнь?
— А разве по моей лысине не видно? У меня ОМЛ, то есть миелобластный лейкоз. А если точнее… рак крови.
— Что?! — воскликнула она, готовая заплакать. — Мне страшно…
— Чего ты боишься?
— Умереть… А если у меня тоже рак крови?
— Э-э-э, брось! Думай о хорошем. Даже если и так — не бойся. Все мы все равно умрем, кто-то раньше, кто-то позже. Я, например, не боюсь, только переживаю за маму. Поэтому и борюсь…
— Все равно… у меня много мечтаний, — сказала она, не сводя с меня своих зеленых глаз. — Знаешь…
— Эй, Абдулахад! — ее слова прервал голос Огабека.
— Что тебе? — спросил я, не скрывая раздражения, ведь он прервал наш разговор.
— О, новенькая? Привет! Ты из пятой палаты, да? Я видел тебя в день приезда. Мы из первой.
— Привет, — ответила она.
— Как тебя зовут? — спросил Огабек.
— Фэриде, — ответила она.
Я замер. Мы так долго разговаривали, а я даже не спросил, как ее зовут, и разозлился на себя.
— А меня зовут Камрон! — быстро выпалил Огабек.
Мы все рассмеялись. Я хлопнул его по плечу и сказал:
— Твоя мама знает про твое новое имя?
— Или это твое новое имя, Абдулахад? — спросил Огабек, глядя на меня.
— Нет, мое прежнее, — смеясь, ответил я.
Фэриде тоже улыбалась, а когда она смеялась, становилась еще красивее.
— Сколько тебе лет? Мы ровесники, нам по 14, — сказал Огабек.
— Мне? Мне 12.
— Ты младше нас, сестренка!
— Гуломжонов! Тебе добавили новое лекарство, иди сюда! — это был голос нашей медсестры Нилуфар опа.
— Сейчас иду, Нилуфар опа! Пожалуйста, поменяйте мне катетер. А то ваши коллеги уже все вены искололи. Мама вас видела и все подготовила, — сказал Огабек и пошел в процедурную.
Фэриде проводила его взглядом и спросила:
— У него ИТП? Но у него же есть волосы?
— Нет, у него апластическая анемия. Очень тяжелая болезнь… Я читал в интернете. Его костный мозг не работает, не вырабатывает тромбоциты. Чтобы вылечиться, нужна операция по пересадке костного мозга за границей. Нужны доноры и огромные деньги. И даже это не всегда помогает, не все могут перенести операцию… Поэтому ему дают новое лекарство, чтобы заставить его собственный мозг заработать… Короче, как и при ИТП, у него все время идет кровь — из десен, носа, отовсюду. Нелегко… Близкие постоянно сдают для него тромбоциты.
— Ты такой умный! — перебила меня Фэриде. — Все знаешь, прямо как медик.
— Да, с тех пор как заболел, изучил все болезни, которые здесь есть. А твой катетер новый или его поставили в день приезда?
— Что такое катетер?
— Вот это на руке, приспособление для капельниц. То, что установлено в вену.
— А-а-а, это? — она показала руку. — Новый, медсестра только что поменяла. А почему ты спрашиваешь?
— У меня стоит уже четыре дня. Можно было бы завтра поменять, но Нилуфар опа сегодня в дневную смену. Через час она уйдет. У нее «легкая рука». Не каждый может попасть в такие плохие вены, как у нас. Пошли, постой рядом, пока я буду менять. Наша палата как раз напротив процедурной, пошли быстрее!
— Ну ладно, — ответила она и пошла следом.
Я быстро взял вещи из палаты, и мы зашли в процедурную. Огабек был там один, под капельницей.
— Нилуфар опа, поменяйте и мне тоже, — сказал я, едва войдя.
— О, Фазлиддинов, заходи! Если катетер еще хороший, зачем мучить себя, или срок вышел? — ласково спросила Нилуфар опа, погладив меня по голове.
— Э-э-э, вы же лучше всех ставите, другие только все исковыряют. Гулчехра опа на следующей неделе не дежурит, так что поменяйте вы, — капризно попросил я.
— Ладно, ладно, босс! Как скажешь, — засмеялась она и начала готовить инструменты.
Пока она готовилась, я тихонько шепнул Фэриде:
— Она очень добрая и молодая. Здесь много медсестер постарше, они с нами особо не разговаривают, заняты своими делами. А наши молодые — Нилуфар опа, Барно опа, Нигора опа, Дилфуза опа и Азиза опа, которая приходит каждый день… Остальные все в возрасте. Но я больше всех люблю Нилуфар опа.
— Нилуфар опа, выйдете за меня замуж? — сказал Огабек, лежа на кушетке.
Мы все рассмеялись.
— Чего смеетесь? Я серьезно! Ну и что, что я маленький, Нилуфар опа, подождете?
— Ладно, ладно, сначала поправляйся, а потом присылай сватов, — рассмеялась Нилуфар опа и, подойдя ко мне, начала ловко работать. Сначала она сняла старый катетер, потом установила новый. Хоть иглу вводить было больно, при Фэриде я сделал вид, что ничего не почувствовал.
— Фэриде! Фэриде, ты где? — из коридора послышался голос ее мамы.
— Мама! Мамочка, я здесь, сейчас иду! — сказала Фэриде и, посмотрев на меня, добавила: — Ну ладно, еще увидимся, мне пора, — и убежала. Я остался смотреть ей вслед.
— Красивая девочка, да? Запала в сердце? — засмеялась Нилуфар опа, закрепляя пластырь.
— Да нет же… — смутился я. — Нилуфар опа, какой у нее диагноз? — спросил я.
— Ой, не могу сказать. Зачем тебе знать? Она новенькая, точный диагноз еще не поставили, — ответила Нилуфар опа, закончив работу. — Иди теперь в палату, а то устанешь.
— Нилуфар опа, скажите, пожалуйста. Ей не скажу, просто интересно.
— Нет, нельзя. Говорю же, диагноз не готов, ждем результаты анализов.
— Все равно ведь есть предварительный диагноз, скажите, пожалуйста… пожалуйста, я никому не скажу!
— Ну, посмотрю сейчас историю болезни, — наконец сдалась Нилуфар опа и стала искать ее папку среди кучи бумаг. — А, вот, нашла. Мусаева Фэриде… Ох, как жаль… — начала она читать.
— Что? Что там? — с интересом спросил я.
— Оставь, не скажу, иди в палату, — начала сопротивляться она.
— Скажите, скажите! Никуда не уйду, пока не скажете. Что, апластическая?
— Нет… как у тебя. ОЛЛ (острый лимфобластный лейкоз)…
— Она же сама боялась, что у нее тоже будет рак крови… — сказал я, не скрывая печали.
— Брось, Абдулахад, не расстраивайся. Вы оба выздоровеете, — это был голос Огабека. Я забыл, что он здесь, и, честно говоря, вздрогнул.
— Ой, ты еще здесь? Напугал, — сказал я Огабеку.
— Главное, что не такая болезнь, как у меня, так что вы поправитесь, — сказал он, заставляя себя улыбнуться.
— Э-э-эй, вы все выздоровеете! Как будет угодно Аллаху, так и случится. Не переставайте молиться. Я тоже всегда молюсь за вас, прошу в своих молитвах. Никогда, никогда нельзя сдаваться! — твердо сказала Нилуфар опа. — Огабек, смотри, капельница закончилась, — и начала отключать систему.
Зазвенел звонок у входной двери. Было слышно, как постаревшая Олмос опа открыла дверь. Это пришли ночные медсестры.
— Все, идите в палату. Мне нужно сдавать смену. Завтра приду в ночную, тогда и увидимся. Давайте, идите, — сказала Нилуфар опа.
Я тяжелыми шагами поплелся в палату. Следом зашел Огабек. Наши мамы сидели и разговаривали. Кажется, обе плакали, потому что, как только мы вошли, они отвернулись. Я же говорил… Нашим мамам нелегко.
Мы поужинали, но я снова проголодался. Мама, будто чувствуя это, начала готовить что-то перекусить. Нам многое нельзя, но голод мучает постоянно — мы ведь принимаем гормональные препараты. Мы вышли на кухню. Она была рядом с палатой Фэриде. Когда я приблизился, внутри все сжалось. Есть расхотелось. Немного поклевав еды, я сказал маме, что пойду в палату.
Восхищаюсь Огабеком — он не показывает, как ему тяжело, как я, всегда улыбается. Сейчас он тоже отвлекает наших мам, заставляет их смеяться. А я едва дошел до койки. Длинные волосы Фэриде, ее зеленые глаза не выходили у меня из головы.
Вскоре пришли мамы. Я закрыл глаза, притворившись спящим. Они выключили свет, чтобы не разбудить меня. Но сон не шел… Я думал о Фэриде.
Так и не заметил, как заснул. Утром, около 6:30, наша ночная медсестра Назокат опа позвала меня на анализ крови.
Назокат опа такая милая и пухленькая. Эта пухлость ей очень идет, и обращается она с нами очень хорошо. Только мои вены стали ломкими и тонкими — не каждый может попасть. Назокат опа тоже не всегда попадает, поэтому я немного боялся. Но тут же вспомнил, что катетер новый, и обрадовался. С новым катетером отлично — просто открываешь крышечку, и кровь идет.
Сонный, вышел в процедурную. Там я увидел Фэриде — она сидела с закрытыми глазами, сдавая кровь. Брала ее другая медсестра, Дилором опа. Вчера я про них не упоминал. Она тоже хороший человек, но, как я уже говорил, медсестры постарше с нами особо не разговаривают. У них полно своих забот, поэтому дальше «привет-пока» дело не идет.
— Почему берете кровь? — с интересом спросил я.
— На биохимию. А что ты так интересуешься? — смеясь, спросила Назокат опа.
— Да так… Просто недавно же сдавал, вот и удивился, зачем еще.
Фэриде взглянула на меня и улыбнулась. Она закончила сдавать кровь и вышла. Я хотел ей что-то сказать, но ком встал в горле, и я не смог.
После сдачи крови я пошел в палату и лег. До завтрака еще было время, хотел отдохнуть, но сон не шел. Потом зашла санитарка Мухаббат опа и протерла полы. Чистота — это хорошо, но я терпеть не могу этот запах хлорки. Она дерет мне горло. Не выдержав, я вышел в коридор. Там тоже пахло хлоркой… Открыл окно напротив.
Прохладный утренний ветерок ударил в лицо. У весны особая прелесть… Во дворе больницы зацвели персики, их аромат дошел до меня. Вишни и черешни тоже набухли почками. Глядя на это, на душе стало светлее. Я сам из города цветов — Намангана. Наверное, поэтому я так сильно люблю цветы. Интересно, откуда Фэриде?
— Абдулахад, как ты? — это был голос Фэриде.
Обернувшись, я сам не заметив того, спросил:
— Ты откуда?
— Что? Не расслышала.
— Откуда ты, спрашиваю? Я из Намангана, а ты?
— А-а… Я из Ташкентской области, из города Чирчик.
— О, ты горная?
— Ну не совсем горная, но наш дом близко к горам. А почему спрашиваешь?
— Да так… — ответил я.
— Здесь весна наступает рано, — сказала Фэриде. — У нас еще довольно прохладно, деревья расцветают позже. Так соскучилась по дому…
Я терпеть не могу, когда она расстраивается, когда она грустит, у меня тоже портится настроение.
— Э-э-э, ты же только приехала, чего скучать? — сказал я, стараясь перевести все в шутку, чтобы утешить ее. — Например, я не скучаю. В кишлаке полно работы, в такое время покоя нет, человек устает. Мне здесь нравится, отдыхаю в свое удовольствие, — сказал я, чтобы поднять ей настроение. На самом деле, я сам очень сильно скучал по дому, по кишлаку. Особенно тосковал по чистому сельскому воздуху… Но не хотел ее расстраивать.
— Правильно, я только приехала… Но я дома не делаю такую работу. Мы тоже живем в городе, просто близко к горам, — продолжала она: — Я соскучилась по школе, по учителям, по одноклассникам. Пока не заболела, ни разу не пропустила уроки. Ходила на олимпиады по математике и зоологии. Прошла районный этап, вышла на городской… Но потом заболела и пропустила соревнования.
— Брось, вот выздоровеешь, выпишешься и достигнешь еще больших успехов! — сказал я, уверенно глядя на нее. — Слушай, я тоже увлекаюсь математикой. Давай вместе заниматься. В каком классе ты учишься? Я в восьмом.
— Я в седьмом.
— О, ты же говорила, что тебе двенадцать?
— Да, я пошла в школу с шести лет.
— Тогда круто! Значит, темы, которые я знаю, будут близки тебе, а я могу научить тебя новым.
— Правильно, хорошая идея… Но не сейчас. Всю ночь была температура, сейчас тоже не очень себя чувствую. Как приду в себя, скажу папе, чтобы привез учебники.
— Хорошо, буду ждать, — ответил я.
В этот момент с другого конца коридора послышался голос раздатчицы еды:
— Мамаши, каша! Приехала каша, каша! Выходите быстрее!
— Почему они говорят «мамаши»? — засмеялся я.
— Не знаю, — тоже рассмеялась она.
На этом мы разошлись по своим палатам. После этого я не видел ее несколько дней. Ей было плохо, она вообще не выходила из палаты. А я не мог зайти к ней в комнату — ведь это палата для девочек…
На днях, когда пришла Нилуфар опа в ночную смену, я спросил о ней. Оказалось, у нее была температура, она плохо себя чувствовала. К тому же ей капали «Амфу». Это лекарство очень тяжело переносится… Когда его вливают, все тело начинает ломить от боли. Когда мне его капали, я тоже не мог встать с постели, это очень, очень тяжело…