Глава двенадцатая. Звуки близости и слова любви

Кухня превратилась в эпицентр иного, более древнего и стремительного мира. Первый, нежный поцелуй быстро сменился огненным шквалом, который они больше не в силах были сдерживать. Хёнджин, потеряв остатки осторожности, впился губами в губы Феликса, его руки срывали с того тонкую футболку. Ткань зацепилась за голову, и на мгновение Феликс оказался в темноте, его прерывистое дыхание горячими волнами билось в ладонях Хёнджина. Когда свет вернулся, он увидел над собой лицо Хёнджина — не того застенчивого художника, а человека, охваченного страстью, с тёмными, расширенными зрачками.

— Хёнджин… — попытался что-то сказать Феликс, но его голос был лишь хриплым шёпотом.
—Молчи, — прошептал Хёнджин в ответ, его губы скользнули по линии челюсти, вниз, к трепещущей яремной впадине. Он чувствовал под губами бешеный стук сердца. — Просто чувствуй.

Его пальцы расстегнули пряжку ремня, кнопки на джинсах. Феликс закинул голову назад, упираясь затылком в прохладную столешницу. Его тело выгнулось, когда Хёнджин, опустившись на колени перед ним, обнажил его. Воздух кухни, пахнущий ужином и моющим средством, теперь наполнился новыми, острыми, животными запахами.

Хёнджин не медлил. Его дыхание, горячее и влажное, коснулось кожи Феликса, заставив того содрогнуться всем телом. Затем — прикосновение языка. Медленное, целенаправленное, от основания к кончику, заставляя Феликса вскрикнуть, вцепившись пальцами в волосы Хёнджина не то чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, чтобы не улететь в это головокружительное никуда. Звуки, которые издавал Феликс, были похожи на сдавленные рыдания и молитвы одновременно — прерывистые стоны, обрывки имени, тихие, непроизвольные «да». Хёнджин действовал с сосредоточенностью и страстью, которую обычно вкладывал только в рисунки. Каждый ласк, каждое движение его языка и губ были посвящением, утверждением его слов «я люблю тебя» на языке плоти. Он чувствовал, как тело Феликса натягивается как струна, как дрожат его бёдра, слышал учащённое, сбивчивое дыхание, и это лишь подстёгивало его.

Когда напряжение в теле Феликса достигло пика, Хёнджин отстранился на мгновение, чтобы смотреть в его глаза. Феликс смотрел на него снизу вверх, его губы были влажными, приоткрытыми, глаза полными слёз и невероятного доверия.
—Я… я не могу…
—Можешь, — твёрдо сказал Хёнджин и снова взял его в рот, и на этот раз Феликс не сдержался. Его тело вздрогнуло в немом крике, пальцы судорожно вцепились в волосы Хёнджина, удерживая его близко, пока волны наслаждения перекатывались через него, оставляя после себя дрожь и полное, блаженное опустошение.

Хёнджин поднялся, его губы блестели. Он наклонился и снова поцеловал Феликса, дав тому вкус самого себя, солёный и острый. Потом, не говоря ни слова, сильными движениями перевернул его на живот. Феликс покорно лёг на твёрдую, прохладную поверхность стола, его спина, тонкая и гибкая, выгнулась под ладонями Хёнджина. Одна рука Хёнджина легла между лопаток, мягко прижимая, другая потянулась к полочке над раковиной, где стояла бутылка оливкового масла. Звонкое щелканье крышки прозвучало в тишине, нарушаемой лишь их тяжёлым дыханием.

— Расслабься, — снова прошептал Хёнджин, поливая масло себе на пальцы и распределяя его между ягодицами Феликса. Тот вздрогнул от прикосновения и прохлады жидкости, но не сопротивлялся. Его пальцы вцепились в противоположный край столешницы, костяшки побелели.

Хёнджин был медленным, но настойчивым. Один палец, осторожно, давая время привыкнуть, вошёл внутрь. Феликс застонал, зарывшись лицом в согнутую в локте руку. Боль была неожиданной, но быстро сменилась странным, распирающим чувством заполненности, за которым последовала волна жара. Когда Хёнджин добавил второй палец, двигая ими, ища, Феликс закричал — глухо, в ткань своего рукава. Его тело само начало двигаться навстречу, прося больше, требуя глубже.

— Теперь, — хрипло произнёс Хёнджин, убирая пальцы и направляя к его входу свой напряжённый член. — Теперь, Феликс.

Он вошёл. Не одним резким толчком, а медленно, неумолимо, давая каждому сантиметру пройти сквозь сопротивление, ощущая, как горячая, тугая плоть облекает его. Феликс вскрикнул, его тело на мгновение застыло, затем приняло его полностью. Хёнджин замер, опустив голову ему на спину, чувствуя бешеную дрожь, пробегающую по телу под ним. Потом он начал двигаться.

Ритм был неистовым, животным. Стол скрипел и двигался, бился о стену в такт их соединению. Звук шлёпающей кожи, хриплое дыхание, сдавленные стоны Феликса и низкие, рычащие выдохи Хёнджина заполнили маленькую кухню. Хёнджин держал его за бёдра, впиваясь пальцами в кожу, каждый толчок был глубже, жёстче, отчаяннее. Он наклонился, прижимаясь грудью к его спине, и губами у его уха выдохнул:
—Мой. Ты мой. Весь мой.

Феликс мог только кивать, захлёбываясь смесью боли, наслаждения и всепоглощающей эмоциональной переполненности. Слёзы текли по его щекам без остановки, но это были слёзы катарсиса, освобождения. Когда Хёнджин одной рукой дотянулся до его снова твердеющего члена, Феликс взвыл. Второй оргазм настиг его стремительно, сокрушительно, заставляя всё тело выгнуться и сжаться вокруг Хёнджина, который с несколькими последними, глубокими толчками нашёл своё завершение внутри него, издав низкий, протяжный стон, полный триумфа и предельной близости.

Они так и остались лежать — Феликс, распластанный и дрожащий на столе, Хёнджин, тяжело дыша, прижавшись к его спине. Запах секса, пота и оливкового масла висел в воздухе густым, интимным облаком.

---

В гостиной царила гробовая, напряжённая тишина, нарушаемая лишь доносящимися из-за стены звуками. Чонин лежал, широко раскрыв глаза, прижав ладонь ко рту. Сынмин сидел рядом, абсолютно неподвижный, его лицо было застывшей маской, но в глазах бушевала буря смущения, шока и… невероятного, острого любопытства.

— Боже… — наконец выдохнул Чонин, когда на кухне наступила относительная тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием и приглушёнными шёпотами. — Они там… это…

— Они соединились, — констатировал Сынмин с ледяной, клинической точностью вампира, который видел в своей жизни всё. Но его голос слегка дрогнул. — С большой… интенсивностью.

Чонин фыркнул, затем рассмеялся, тихим, истерическим смешком.
—У Хёнджина… никогда бы не подумал. Он всегда такой тихий, застенчивый…
—Тишина — часто обманчива, — заметил Сынмин, его взгляд скользнул по двери на кухню, будто он мог видеть сквозь неё. — Внутри может бушевать вулкан. Как и в тебе.

Чонин повернулся к нему, улыбаясь.
—А в тебе что бушевало, когда ты был… живым? До того как стал этим?
Сынмин помолчал,слушая, как на кухне начинается новый шёпот, нежный и успокаивающий.
—Страх, — наконец ответил он. — Почти исключительно страх. Страх отца. Страх Бога. Страх греха. И голод. Постоянный, унизительный голод. — Он посмотрел на Чонина. — А потом появилась другая бурья — голод иного рода. И ненависть к себе за то, что не можешь его утолить, не уничтожив то, чего жаждешь.

— А сейчас? — тихо спросил Чонин, касаясь его руки.
—Сейчас… есть тишина. Странная. Не совсем мирная. Но в ней есть место не только голоду. В ней, кажется, находится место… для этого, — он кивнул в сторону кухни, откуда теперь доносился тихий смех Феликса. — И для нас.

Они разговаривали ещё долго, шепотом, под своеобразный «саундтрек» уборки и нежных слов за стеной. Чонин рассказывал о своих родителях, о первом мотоцикле, о том, как боялся темноты в детстве. Сынмин слушал, и это было для него новее и страшнее, чем любая битва с вампирами.

---

Утро в парке было свежим, пахло скошенной травой и влажной землёй. Джисон сидел на скамейке, нервно постукивая ногой. Когда появился Минхо, в своих безупречных, но сегодня почему-то более простых одеждах, сердце Джисона ёкнуло.

Минхо сел рядом, не касаясь его.
—Не опоздал?
—Нет, — буркнул Джисон.
—Отлично.

Они молчали, наблюдая за голубями.
—Спасибо за винилы, — наконец сказал Джисон. — Это… очень круто.
—Рад, что понравилось, — Минхо улыбнулся, но не своей обычной голливудской улыбкой, а какой-то более мягкой, настоящей. — Я вчера на съёмках целовал девушку. По сценарию. И понял, что это пусто. Как жевать бумагу.

Джисон посмотрел на него, удивлённый.
—С чего это вдруг?
—С того, — Минхо повернулся к нему, его глаза были серьёзными, — что я представил тебя. И понял, что любая фальшь рядом с твоей… натуральностью — это как сравнивать тухлую рыбу с горным воздухом.

Джисон покраснел и фыркнул.
—Опять про натуральность. Ты своим «Натурелла» не угомонишься?
—Нет, — Минхо рассмеялся. — Потому что это лучшее, что я придумал. Ты пахнешь не фальшью. Ты пахнешь… правдой. Даже когда злишься, когда грубишь, когда надеваешь маску крутого парня. И я… я хочу быть рядом с этой правдой.

Джисон смотрел на него, и вдруг всё внутри перевернулось. Весь гнев, всё сопротивление, все стены — рухнули. Он понял. Понял, что ждал этих слов. Что хочет этого. Что этот наглый, циничный, невыносимый человек стал ему нужен так, как ничто другое.
—Чёрт, — прошептал он. — Чёрт возьми, Минхо…
—Что?
—Я, кажется, тоже влюбился. В тебя, идиота.

Минхо замер. Его глаза расширились. И тогда Джисон, не выдержав, схватил его за воротник и поцеловал. Со всей страстью, на которую был способен, со всей злостью на себя за эту слабость и со всей радостью от того, что наконец перестал бороться. Минхо ответил с такой же силой, его руки обвили Джисона, прижимая к себе.

Когда они разъединились, оба дышали тяжело. Минхо прижал лоб ко лбу Джисона.
—Значит, ты всё-таки мой, Джисончик? — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала знакомая, но теперь уже не ядовитая, а ласковая насмешка.
—Заткнись, — пробормотал Джисон, но улыбка тронула его губы. — И больше ни слова о прокладках.
—Обещать не могу, — засмеялся Минхо. — Это наше слово. Как пароль. «Натурелла». Чтобы ты всегда помнил, кто ты на самом деле. И что я это знаю.

«Истинная близость начинается не тогда, когда ты показываешь своё лучшее лицо, а когда кто-то, несмотря на все твои попытки спрятаться, находит самое уязвимое, самое настоящее место — и прикасается к нему не с целью ранить, а с намерением принять. Даже если для этого ему приходится называть тебя именем гигиенического средства.»