Глава седьмая. Ночные чернила и дневные откровения

Блокнот с твёрдой чёрной обложкой лежал раскрытым рядом с уснувшим Чанбином. Его лицо было безмятежным, на губах играла лёгкая улыбка — совсем не та, что бывала обычно, дерзкая и озорная. Он погрузился в сон прямо на полу, среди разбросанных ручек, обняв подушку. На странице, испещрённой его неровным, энергичным почерком, красовался заголовок: «Под покровом ночи. Глава 1.» Ниже начинался текст:

«Джисон никогда не признался бы в этом вслух, но шипение кофемашины в три часа ночи было ему милее любой симфонии. В полумраке пустого клуба только этот звук и мерцающие огоньки пульта напоминали, что мир ещё жив. Он не услышал, как открылась дверь, не почувствовал сквозняка. Услышал только голос, низкий и бархатный, как само это ночное время.

— Работаешь допоздна, диджей?

Джисон вздрогнул, но не обернулся. Он узнал этот голос. Минхо. Он стоял совсем близко, и от него пахло дорогим виски и ещё чем-то опасным, что заставляло кожу Джисона покрываться мурашками.

— А ты что здесь делаешь, актёр? — бросил он через плечо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Мягкая, тёплая ладонь легла ему на запястье, там, где под кожей бешено стучал пульс. Пальцы Минхо медленно провели по его костяшкам, по свежим ссадинам.

— Ищу вдохновение, — прошептал Минхо так, что губы почти касались его уха. — И, кажется, нашёл…»

На этом текст обрывался. Чанбин заснул, так и не дописав, чем закончилась эта ночная встреча его вымышленных версий друзей.

---

Банчан не мог уснуть. Тишина его собственной квартиры давила на уши, а мысли, как назойливые осы, жужжали в голове. Планы, расчёты, невысказанные опасения за Чанбина, за Чонина, за всю эту хрупкую, нелепую компанию. В четыре утра он встал, оделся и, не раздумывая, сел на мотоцикл. Чистый ночной воздух должен был прочистить голову.

Он приехал к Чанбину, зная, что у того есть запасной ключ под ковриком. Тишина в квартире была гробовой. В гостиной, в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь незадернутые шторы, он увидел спящего друга. И чёрный блокнот.

Любопытство, осторожное и тихое, заставило Банчана подойти ближе. Он поднял блокнот, и его взгляд упал на текст. Сначала он хмыкнул, узнав имена. Потом начал читать. И не мог оторваться. На его обычно невозмутимом лице сначала появилась улыбка, потом лёгкая краска смущения, а затем — задумчивость. Он читал про дерзкого Минхо и уязвимого Джисона, и в этих вымышленных персонажах угадывались чернильные тени реальных людей. Это было странно, немного неловко, но чертовски… проникновенно. Он узнавал их. Узнавал в этих фантазиях Чанбина то, о чём тот никогда не говорил вслух: наблюдения, внимание к деталям, скрытую нежность. Банчан аккуратно положил блокнот на место, накрыл спящего Чанбина пледом и ушёл так же тихо, как и появился. На душе стало чуть теплее и тревожнее одновременно.

---

В палате 307 царил мягкий полумрак. Чонин спал, наконец погружённый в глубокий, безмятежный сон, где не было боли и были только странные, цветные сны, в которых мелькали зелёные огры и бледные лица с золотыми глазами.

В дверном проёме, растворяясь в тени, стоял Сынмин. Он не двигался, не дышал. Он просто смотрел. Смотрел, как грудная клетка Чонина плавно поднимается и опускается. Слушал, как бьётся его сердце — сильный, живой, невероятно громкий в вампирском слухе ритм. Этот звук был одновременно музыкой и пыткой.

Сынмин медленно, будто против своей воли, сделал шаг вперёд. Перчатки он снял ещё в ординаторской. Теперь его бледные, длинные пальцы с тонкими, острыми ногтями повисли в воздухе в сантиметре от щеки спящего. Он боялся прикоснуться. Боялся, что холод кожи разбудит его. Боялся, что не сможет оторваться.

— Что я делаю? — его шёпот был настолько тихим, что его не услышала бы даже мышь. Это был голос, полный многовековой усталости и смятения. — Это безумие. Грех. Преступление против природы. Против моей собственной.

Он закрыл глаза, но образ Чонина — дерзкого, живого, горящего — стоял перед ним даже под веками.
—Разве можно… — голос Сынмина сорвался, стал ещё тише, — разве можно влюбиться в этого… фотографа? В этого шумного, безрассудного, невыносимо живого человека?

Слово «влюбиться» повисло в воздухе, ядовитое, запретное, невероятное. Он, переживший века, видевший, как рождаются и умирают империи, он, давно похоронивший в себе всё человеческое, сейчас стоял у кровати юнца, который сломал ногу на дурацком мотоцикле, и задавался этим дурацким, детским вопросом.

Он открыл глаза. Его взгляд упал на губы Чонина — слегка приоткрытые, мягкие, розовые. Он вспомнил их вкус. Жаркий, солёный, пьянящий. Вспомнил, как откликнулось на этот вкус всё его мёртвое естество, как проснулся голод, который он столетиями усмирял бычьей кровью.

Резко, будто отдернув руку от огня, он отступил в тень. Его лицо исказила гримаса боли и самоотвращения.
—Нет, — прошептал он уже твёрже. — Нельзя. Это путь к его гибели. И к моему проклятию.

Но, уходя из палаты и тихо закрывая дверь, он знал, что это ложь. Запретный плод уже был вкушён. И он, вопреки всем законам и разуму, хотел откусить ещё.

---

Феликс спал. Глубоко, тяжело, как вырубленный. Его стройное тело было расслаблено, лицо, наконец, освободилось от привычного напряжения. Во сне он не критиковал себя. Во сне он просто был. Луч лунного света, пробившийся сквозь щель в шторах, легонько касался его щеки, но не тревожил. Он отключился, сбежав от перфекционизма в царство безмятежного небытия.

А Хёнджин, в своей квартире, ворочался с боку на бок. Потолок был чистым холстом, на котором его воображение рисовало одно и то же лицо. Феликс. Феликс, слушающий музыку с закрытыми глазами. Феликс, нервно теребящий край футболки. Феликс, чья улыбка, редкая и настоящая, могла осветить всю комнату. А потом на эти образы накладывалось другое лицо — самодовольное, красивое, с хищной улыбкой. И ощущение влажных, прикусывающих губ на мочке уха.

Хёнджин застонал и натянул одеяло на голову. Он думал о том, как сказал Минхо, что ему нравится другой. И как тот отреагировал. Цинично. Прозаично. Как на базаре. «Мне нравится Джисон. Могу встречаться и с тобой, и с ним». В его мире не было места тихим, трепетным чувствам, которые Хёнджин лелеял в себе, как драгоценный и хрупкий цветок. Эти чувства казались теперь наивными, смешными. Он злился. На Минхо. На себя. На весь мир, который не был таким, каким он его рисовал в своих скетчбуках.

---

Клуб «Лабиринт» гудел, как раненый зверь. Музыка билась в стены, свет стробоскопов резал глаза. Джисон за пультом был на своей территории — царь и бог этого ночного хаоса. Но сегодня даже здесь он не чувствовал привычного кайфа.

Он заметил его сразу, как только тот вошёл. Минхо. Одетый с небрежной, дорогой элегантностью, которая выделяла его среди толпы. Он пробирался к бару, ловко уворачиваясь от танцующих, его глаза уже искали Джисона.

Джисон сделал вид, что полностью поглощён микшированием. Не спасло. Через пятнадцать минут Минхо уже стоял рядом, прислонившись к стойке пульта.
—Настроение сегодня какое-то… агрессивное, — прокричал Минхо ему прямо в ухо, перекрывая музыку. Его дыхание было тёплым и пахло мятой.
—Синтезатор такой, — отрезал Джисон, не глядя на него.
—Не верю. Это ты такой.

И тогда Минхо положил руку ему на поясницу, чуть выше копчика. Лёгкое, почти невесомое прикосновение сквозь тонкую ткань футболки. Джисон вздрогнул всем телом, как от удара током. Он резко отстранился.
—Не трогай.
—Почему? Тебе не нравится? — Минхо улыбнулся, и в его глазах заиграл знакомый, опасный огонёк. Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Или нравится слишком сильно?

Джисон почувствовал, как его бросает в жар. Гнев, смущение, что-то ещё, более тёмное и нежелательное, поднялось комом в горле. Он не сказал ни слова. Резко развернулся и пошёл прочь от пульта, в сторону туалетов. Он не видел, куда идёт. Нужно было просто уйти. Скрыться.

Он толкнул первую попавшуюся дверь. Женский туалет. Заброшенный, полуразрушенный, в дальнем крыле клуба, куда редко заходили. Он прислонился к холодной кафельной стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как бешеное.

Дверь скрипнула. Минхо вошёл, не спеша. За ним.
—Убежище нашёл оригинальное, — заметил он, оглядывая разбитую раковину и исписанные граффити стены. — Романтично.
—Отстань, Минхо. Ясно? Нахуй иди, — выдохнул Джисон, но в его голосе была скорее беспомощность, чем сила.
—Не хочу, — просто сказал Минхо. Он подошёл ближе, преграждая путь к выходу. Его взгляд скользнул вниз, по фигуре Джисона, и вернулся к лицу. — У тебя сегодня особенный запах. Знаешь, на что похож?
Джисон промолчал,стиснув зубы.
—На «Натуреллу». Прокладки такие. «Чистый хлопок», — Минхо произнёс это с какой-то чудовищной, клинической точностью. И усмехнулся, видя, как лицо Джисона искажает гримаса ярости и стыда. — Расслабься. Это не упрёк. Это… наблюдение. Ты пытаешься скрыть всё естественное, всё живое под маской крутого парня. А пахнешь чистотой и чем-то… уязвимым. Мне это нравится.

Это было слишком. Переход черты, о которой даже думать было страшно. Джисон рванулся вперёд, не чтобы ударить, а чтобы просто вырваться, сбежать. Но Минхо был быстрее. Он поймал его, развернул и прижал спиной к стене. Не грубо, но неумолимо.
—Не бойся, — прошептал Минхо, и в его голосе не было насмешки. Была какая-то странная, нездоровая нежность. — Я же не сделаю тебе больно. Я просто хочу…

Он не договорил. Он наклонился и поцеловал его. Это был не тот поцелуй, что он предлагал Хёнджину — игривый, дразнящий. Этот поцелуй был властным, глубоким, почти агрессивным в своей настойчивости. Он захватил губы Джисона, не оставляя выбора, заставляя отвечать. Джисон пытался сопротивляться, но его тело предало его. Руки, которые должны были оттолкнуть, вцепились в куртку Минхо. Губы, которые должны были кричать, ответили на давление. Вкус мятной жвачки, дорогого виски и чего-то безжалостно-мужского заполнил его рот.

Он ненавидел это. Ненавидел Минхо. Ненавидел себя за то, что отвечает. За то, что где-то в глубине это чёртово прикосновение, этот чёртов поцелуй, раскалывал что-то внутри, выпуская наружу то, что он десятилетиями прятал под маской байкера, диджея, рубахи-парня.

Когда Минхо наконец отпустил его, оба дышали тяжело.
—Вот видишь, — хрипло произнёс Минхо, не отпуская его взгляда. — Не так уж и страшно. Даже… весело.

Джисон ничего не сказал. Он просто стоял, опираясь о стену, чувствуя, как по его щеке скатывается предательская слеза ярости и унижения, которую он тут же смахивал тыльной стороной ладони. Он не смотрел на Минхо. Он смотрел на разбитую плитку на полу, на осколки, в которых отражались клочки их искажённых лиц.

«Иногда единственный способ выжить в мире, где все играют роли — это начать играть самую грязную из них, надеясь, что грим когда-нибудь сотрётся и под ним окажется не пустота, а чьё-то настоящее, невыносимо живое лицо.»