Глава одиннадцатая. Ночные игры и тихие признания

Шум клуба был для Джисона привычной симфонией — бас бился в рёбра, голоса сливались в единый гул, мигающий свет выхватывал из темноты обрывки лиц. Он стоял за пультом, пальцы механически скользили по фейдерам, микшируя трек, но мысли были далеко. На внутренней стороне запястья, под чёрной тканевой повязкой, будто горел след от чужих пальцев. Не от тех, что хватали в драках. А от тех, что медленно, изучающе водили по его костяшкам. Он тряхнул головой, пытаясь сбросить наваждение. Сбоку, у барной стены, ему помахала знакомая стриптизёрша Лиз — та самая. Она улыбалась, явно уже оправившись, и делала ему воздушный поцелуй. Джисон отвел взгляд, чувствуя, как по щекам разливается краска. Чёрт возьми.

---

На съёмочной площадке царила атмосфера напряжённой сосредоточенности. Минхо в изысканном, цвета кровавой зари халате, с нарисованными золотом линиями вокруг глаз, изображал кумихо — лису-оборотня. Его партнёрша, юная актриса, смотрела на него с обожанием, смешанным со страхом. В сцене ему предстояло соблазнить её, поцеловать, чтобы выпить жизненную энергию.

— Камера! Мотор! — скомандовал режиссёр.

Минхо двинулся к девушке. Его движения были зверино-грациозными, глаза светились холодным, хищным блеском. Он прикоснулся к её щеке, наклонился… и в миллиметре от её губ замер. Не физически — по плану поцелуй должен был быть, но внутри что-то ёкнуло, резко и неприятно. Вместо образа соблазнительной нежити перед ним всплыло другое лицо — с взъерошенными волосами, раздражёнными глазами и запахом чистого хлопка. Губы, которые он сейчас должен был целовать, казались чужими, восковыми. Он выполнил действие, коснувшись её губ своими, но это было пусто, технично, как рукопожатие. В его голове звучал только внутренний голос: «Это не то. Это притворство. А там, в кофейне, с кассетой в руке… это было настоящее. И я чуть не разрушил это».

— Стоп! Отлично, Минхо! — крикнул режиссёр, но актёр уже отстранился, машинально вытирая губы тыльной стороной руки.

---

Хёнджин, наскоро попрощавшись с Чонином и Феликсом, умчался на учёбу. Аудитория была прохладной, лектор монотонно бубнил о перспективе и композиции, но мысли Хёнджина витали далеко — в своей квартире, где остались двое самых важных для него людей. Он торопливо, почти не глядя, делал пометки в скетчбуке, и линии сами складывались в знакомые силуэты: изогнутую спину Феликса у плиты, смеющийся профиль Чонина.

Вернувшись домой, он застал идиллическую картину. На столе дымились миски с домашним рамёном — Феликс, оказывается, был не только перфекционистом в музыке, но и волшебником на кухне. Чонин, прихрамывая, накрывал на стол, что-то громко рассказывая. Пахло бульоном, имбирём и чем-то неуловимо-домашним.

Ужин прошёл шумно и тепло. Чонин, наконец вырвавшись на свободу, болтал без умолку, смеялся. Феликс украдкой поправлял солонку и переставлял чашку, но делал это без привычной нервной дрожи, а с лёгкой, почти незаметной улыбкой. Хёнджин молча наблюдал за ними, и в груди разливалось такое щемящее, тёплое чувство, что он едва мог дышать.

После еды Чонин, сражённый сытостью и усталостью, отправился на раскладной диван в гостиной и почти мгновенно провалился в сон. В крошечной кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим звоном посуды. Феликс стоял у раковины, его плечи были напряжены под тонкой тканью футболки. Хёнджин наблюдал за ним с порога, как за драгоценной, хрупкой гравюрой. Он видел, как под кожей на шее бьётся пульс.

Он не помнил, как подошёл. Помнил только, как его руки сами обняли Феликса сзади, прижались к его животу, а подбородок опустился на его плечо. Феликс вздрогнул, но не вырвался. Его руки, в мыльной пене, замерли.
—Всё… почти готово, — пробормотал он, и голос его дрогнул.
—Феликс, — прошептал Хёнджин прямо в его ухо, чувствуя, как тот снова вздрагивает. — Я люблю тебя.

Слова, вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе, огромные и необратимые. Феликс застыл, превратившись в статую. Потом медленно, очень медленно вытер руки, обернулся. Его глаза, огромные и тёмные, искали ответ на лице Хёнджина. В них не было страха. Было изумление. И надежда, такая хрупкая, что её можно было разбить одним дыханием.
—Что? — выдохнул он.
—Я люблю тебя, — повторил Хёнджин уже увереннее, не отпуская его. — Давно. Очень давно. И мне всё равно, что ты скажешь. Мне просто нужно было тебе это сказать.

Слеза скатилась по щеке Феликса, оставив мокрый блестящий след. Он не всхлипнул. Он просто заплакал тихо, беззвучно, как плачут от долгожданного облегчения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и потянулся к Хёнджину. Их губы встретились в первом, настоящем поцелуе. Нежном, солёном от слёз, полном вопроса и ответа одновременно. Это был поцелуй-исповедь, поцелуй-признание, поцелуй-начало.

---

Чонин сквозь сон услышал лёгкий, почти несуществующий скрежет у окна. Он открыл глаза. Лунный свет серебрил комнату. На подоконнике, растворяясь в тени и свете, сидел Сынмин. Он был не в костюме, а в простых тёмных брюках и чёрной водолазке, и казался призраком, материализовавшимся из самой ночи.

Чонин не испугался. Он улыбнулся.
—Врачи теперь по окнам лазают? — прошептал он.
—Только те, у кого пациенты — невыносимые беглецы, — так же тихо ответил Сынмин. Он спрыгнул беззвучно и приблизился к дивану. — Не мог не проверить. Как нога?
—Скучает по твоим холодным пальцам, — пошутил Чонин, приподнимаясь на локте.
Сынмин сел на край дивана.Близость его была ледяной и магнетической. В его руках оказалась маленькая шоколадка в тёмно-синей обёртке.
—Это… чтобы кровь лучше циркулировала. Глюкоза, — сказал он, вкладывая её в руку Чонина. Его пальцы задержались на его ладони, и холодок от них пробежал по всему телу.
—Спасибо, — Чонин развернул шоколад, отломил дольку и протянул Сынмину. — Разделишь?
—Я не…
—Просто попробуй. На вкус.

Сынмин смотрел на шоколад, потом на Чонина. Что-то в его глазах дрогнуло. Он медленно наклонился и взял дольку губами прямо с его пальцев. Его губы коснулись кожи, и Чонин аж вздрогнул. Сынмин отступил, жуя. Его лицо исказила странная гримаса — не отвращения, а глубокого, древнего удивления.
—Сладко, — прошептал он. — И… горько. Сложно.
—Как и всё в жизни, — улыбнулся Чонин. Он прикоснулся к щеке Сынмина. — Ты холодный.
—Я знаю.
—А я нет.

И он потянул его к себе. Поцелуй в этот раз был другим. Не торопливым, не отчаянным. Медленным, глубоким, исследующим. Чонин чувствовал вкус тёмного шоколада и чего-то вечного на его губах. Сынмин отвечал с такой сосредоточенной, почти болезненной нежностью, будто боялся разбить его. Его руки впервые коснулись его кожи не как врача — провели по щеке, запутались в волосах, притянули ближе.

Когда губы разомкнулись, они дышали в унисон. Сынмин прижал лоб ко лбу Чонина, его глаза в полумраке светились мягким золотым свечением.
—Я не должен быть здесь, — прошептал он, но не двигался.
—А где должен?
—Нигде. Или везде. Но не там, где я могу навредить.
—Ты не навредишь, — Чонин обнял его за шею, чувствуя под пальцами твёрдые, холодные мускулы.
—Ты не знаешь, на что я способен, когда голоден. Когда… теряю контроль.
—Тогда научи меня. Научи меня быть твоим… — он искал слово, — твоим якорем. В этом твоём вечном холоде.

Сынмин закрыл глаза. И сказал. Тихим, срывающимся голосом, в котором звучали века борьбы и отрицания:
—Я тебя люблю.

Тишина поглотила слова. Чонин почувствовал, как у него перехватило дыхание. Он смотрел в эти золотые, страдающие глаза и видел в них не монстра, а того самого мальчика Ыйджо, который боялся огня и жаждал тепла.
—Я тоже тебя люблю, — выдохнул он. — Безумно. Безрассудно. Навеки.

Их следующий поцелуй был уже не исследованием. Он был утверждением. Страстным, жадным, полным огня, который пытался растопить лёд, и льда, который пытался усмирить пламя. Они теряли дыхание, теряли себя в этом противоречии, в этом невозможном и прекрасном союзе.

Вдруг Сынмин насторожился, его сверхъестественный слух уловил что-то из кухни. Он слегка отстранился, и на его губах появилась тень улыбки — первой по-настоящему живой улыбки, которую видел Чонин.
—Твои друзья, — прошептал он, — там, на кухне… похоже, затеяли игры. Игры… для взрослых.

Чонин прислушался. Доносился приглушённый стон, звон посуды, сдвинутой со стола, и низкий, хриплый шёпот Хёнджина, перемежаемый тихими всхлипываниями Феликса. Он ахнул, затем рассмеялся, прижав ладонь ко рту.
—Наконец-то, — прошептал он. — А я уж думал, Хёнджин так и будет вечно рисовать его с безопасного расстояния.

Сынмин наблюдал за его смеющимся лицом, и что-то в его собственном каменном сердце сжалось от странного, забытого чувства — не голода, не жажды, а простой, человеческой радости за другого.
—Они громкие, — заметил он.
—Пусть, — Чонин снова притянул его к себе, уже не скрывая желания. — У нас тут своя тихая… или не очень… игра.

Их губы снова встретились, а с кухни доносились звуки страсти, которые больше не пытались скрыть за тишиной, — влажные поцелуи, прерывистое дыхание, стук спины о край стола, тихие, обрывистые слова любви и поощрения. Две пары, разделённые тонкой стеной, в эту ночь нашли своё спасение, свою исповедь и своё начало — в тепле, в доверии, в снятии последних масок и в отдавании себя другому без остатка.

«Любовь — это не только свет и тепло. Это и холодный страх потерять, и жгучая боль риска, и сладкий вкус шоколада на губах того, кто должен был забыть о подобных радостях. И иногда, чтобы почувствовать себя живым, мёртвым приходится учиться заново.»