Глава пятая. Отражение в осколках

Утро ворвалось в комнату Хёнджина жёсткими лучами сквозь незадернутые шторы. Он проснулся от привычного чувства лёгкой паники — что-то забыл, что-то не успел. Позавтракал на скорую руку яичницей, которую съел, почти не чувствуя вкуса, уставившись в экран телефона с расписанием. Сегодня — важная съёмка для мужского глянцевого журнала. Со-модель — Минхо.

В студии пахло краской для фонов, кофе и дорогим парфюмом. Минхо уже был на месте, в шелковом халате, позволяя визажисту поправлять макияж. Его глаза встретились с глазами Хёнджина в зеркале.
—Ну что, готов блистать? — улыбнулся Минхо, и в его улыбке была привычная доля игры.
—Стараюсь, — пробормотал Хёнджин, направляясь к своей гримёрке.

Съёмка была интенсивной. Фотограф, эксцентричный мужчина в очках, требовал «химии», «напряжения». «Представьте, что вы соперники, которые ненавидят друг друга, но вас тянет вместе!» — кричал он.
Минхо вошёл в роль мгновенно.Его взгляд стал острым, насмешливым, его позы — властными и чуть агрессивными. Хёнджину, привыкшему к более камерным, личным работам, было сложно. Он чувствовал, как Минхо наступает, буквально входит в его пространство. Рука Минхо легла ему на плечо для одного кадра, пальцы впились чуть сильнее, чем нужно. Для другого — он обхватил его сзади, и губы оказались у самого уха Хёнджина.
—Расслабься, — прошептал Минхо так, чтобы не слышал фотограф. — Ты напряжён, как струна. Это же просто игра.
Но в его тоне звучало что-то,от чего по спине Хёнджина пробежали мурашки. Это была не просто игра. Это была проверка на прочность, мягкий намёк на то, кто здесь главный. Когда их лбы почти соприкоснулись в следующем кадре, Хёнджин увидел в глазах Минхо не персонажа, а того самого парня из прошлого, который умеет добиваться своего любой ценой. Он отстранился, сделав вид, что поправляет рубашку. Минхо лишь ухмыльнулся.

---

Тем временем Чанбин, вспотевший после утренней тренировки, смотрел на экран телефона с потемневшим лицом. Сообщение было кратким: «Срок горят. Жду к вечеру. Не заставь ждать.» Он с силой швырнул телефон на мат, но тут же поднял, проверив, не разбился ли. Нет, не разбился. Стекло было целым. Всё было целым, кроме его спокойствия. Деньги. Ему срочно нужны были деньги. Идея была рискованной, но он знал, где её достать. Вечером. На гонках.

Феликс стоял перед зеркалом в танцевальном классе, отрабатывая сложную связку с группой подростков. Его движения были отточенными, резкими, идеальными. «И раз, и два, и резко поворот! Вкладывайте эмоции!» — его голос звучал громче музыки. Но внутри он слышал другой голос, тихий и ядовитый: «Недостаточно чётко. Левая нога на сантиметр ниже. Они не чувствуют ритм, это твоя вина». Он поймал своё отражение в зеркале во весь рост — лицо было напряжённым, почти злым. Он резко остановил музыку.
—Перерыв. Десять минут, — бросил он и вышел в коридор, чтобы скрыть дрожь в руках. Перфекционизм был его крестом и его клеткой.

Банчан сидел на полу своей студии, прислонившись к стене, и перебирал струны гитары. Мелодия была грустной, задумчивой. Он сочинял её для нового трека, но мысли постоянно ускользали. К деньгам Чанбина, который что-то скрывает. К странной напряжённости между Чонином и его врачом. К тому, как Минхо смотрит на всех, будто оценивая стоимость. Он чувствовал себя ответственным за эту лоскутную семью, собранную из осколков и тайн, и это бремя давило.

Внезапная вибрация телефона прервала его. Сообщение от Чанбина: «Гонки сегодня. Ставка крупная. Поможешь с байком?»
Банчан вздохнул.Он ненавидел эти подпольные гонки, но Чанбин был своим. И если ему нужна была помощь… Он ответил коротким «Ладно». Через час они уже мчались по пустынному шоссе за город, к месту старой трассы. Ветер выл в ушах, но не мог заглушить тревожный гул в груди Банчана.

На месте уже собралась толпа. Горели фары, играла громкая музыка, пахло бензином, потом и деньгами. Чанбин, нервный и собранный, проверил мотоцикл. Банчан наблюдал, скрестив руки на груди. Его лицо было непроницаемым. Когда началась гонка, он не кричал, не подбадривал. Он просто смотрел, как его друг несётся навстречу своей судьбе, обгоняя соперников, рискуя на каждом повороте. И когда Чанбин, к всеобщему удивлению, пришёл лишь вторым, а победил сам Банчан (севший на запасной байк в последний момент, чтобы отыграть долг друга), в его глазах не было триумфа. Была только усталость. Он забрал выигрыш, кивнул Чанбину и сказал лишь: «Больше не лезь в такие долги. Или лезь, но без меня».

---

В больнице день тянулся мучительно медленно. Чонин позавтракал пресной овсянкой, уставившись в стену. Его губы всё ещё помнили. Помнили ледяное прикосновение, потом оттепель, потом властную силу. Он сгорал от стыда, от смущения, от дикого желания повторить. И от страха. Страха перед тем, что это был он, пьяный и неадекватный, начал это. А что, если Сынмин теперь презирает его ещё больше?

Когда дверь открылась и вошёл Сынмин, Чонин сделал вид, что полностью поглощён повторным просмотром «Шрека». Он даже фыркнул в якобы смешном месте.
Сынмин был безупречен,как всегда. Холоден, собран, профессиональен. Он провёл осмотр молча, его перчатки скользили по коже с привычной клинической бесстрастностью. Он проверял пульс, смотрел на зрачки, поправил гипс. Ни намёка на прошлую ночь. Ни искры в глазах.

Чонин чувствовал, как внутри у него всё сжимается от досады. Значит, так. Значит, для него это действительно ничего не значило. Ошибка. Слабость. Чонин усилил звук телевизора, где Шрек орал на осла.

И тогда Сынмин, закончив запись в карте, не ушёл. Он подошёл к окну, спиной к Чонину, и смотрел на улицу. Его силуэт чётко вырисовывался на свету.
—Этот… зелёный огр, — вдруг произнёс Сынмин, и его голос был ровным, без интонации. — Он ведь прячет свою истинную сущность под маской чудовища. Чтобы его оставили в покое.
Чонин замер,не зная, что ответить.
—И что? — выдохнул он наконец.
—И ничего, — Сынмин повернулся. Его лицо было спокойным, но глаза… глаза были глубокими, как колодец, в который падаешь без конца. — Просто наблюдение.

Он сделал шаг к кровати. Потом ещё один. Он остановился так близко, что Чонин мог видеть мельчайшие детали его лица — поры на идеально бледной коже, тёмные ресницы, тонкую линию губ.
—Ты всю ночь думал об этом? — спросил Сынмин тихо, почти неразборчиво.
—О чём? — выдавил Чонин, его сердце заколотилось где-то в горле.
—О том поцелуе.
Прямота вопроса ошеломила.Чонин попытался съехидничать, но под этим взглядом все его защиты рассыпались.
—Может быть.
Сынмин медленно наклонился.Его дыхание, прохладное, коснулось щеки Чонина.
—И чего же ты хочешь теперь, Ли Чонин? — его шёпот был похож на шорох шёлка по голой коже. — Хочешь забыть? Хочешь, чтобы это повторилось? Хочешь… меня?

Последние слова повисли в воздухе, налитые таким многогранным смыслом, что у Чонина перехватило дыхание. «Хочешь меня?» Как врача? Как вампира? Как того, кто целовал его с такой сокрушительной силой? Как ту опасность, что манила с первой встречи?
Чонин открыл рот,чтобы выдать что-то дерзкое, чтобы отшутиться, защититься. Но из груди вырвался лишь хриплый, сдавленный звук.
—Что…?

Он не успел договорить.

Сынмин накрыл его собой. Его губы захватили губы Чонина не в поцелуе, а в захвате. Это не было нежностью. Это было заявлением. Властным, жадным, безжалостным. Его руки в перчатках вцепились в лицо Чонина, удерживая его на месте, не позволяя отстраниться. Холод смешался с огнём и превратился в невыносимый жар. Чонин вскрикнул в этот поцелуй, его руки инстинктивно впились в плечи Сынмина, чувствуя стальную мускулатуру под тканью.

Это был поцелуй-поглощение. Поцелуй-отчаяние. Сынмин, всегда контролирующий каждую эмоцию, каждый жест, будто сорвался с цепи. Он исследовал его рот с дикой, первобытной интенсивностью, его язык был холодным и властным. Чонин отвечал с той же яростью, кусая его губы, чувствуя вкус чего-то древнего и запретного, смешавшегося с его собственной кровью от случайного прикуса.

Они дышали друг в друга, звуки, вырывавшиеся из их грудей, были низкими, животными. Сынмин оторвался, чтобы перевести дыхание, которого ему не нужно было, и его глаза, совсем близко, пылали чистым, необузданным золотым пламенем. В них не осталось ничего человеческого. Только голод. И признание этого голода.
—Вот чего ты хотел? — прошипел он, его голос был грубым, чужим. — Испытать на себе хищника? Получить подтверждение? Оно перед тобой. Я хочу тебя. Не как врач. Не как человек. Я хочу твой жар, твой страх, твою жизнь на своих губах. И это убьёт тебя.

Чонин, с пересохшим ртом, с губами, распухшими от поцелуя, с бьющимся, как птица в клетке, сердцем, посмотрел прямо в эти золотые бездны.
—Тогда убей, — хрипло выдохнул он. — Но не останавливайся.

Сынмин издал звук, похожий на рычание, низкий и исходящий из глубины веков, и снова приник к его губам, как к источнику жизни, который он так ненавидел и так жаждал. А за окном палаты мир продолжал жить, не подозревая, что за тонким стеклом больничной комнаты только что был нарушен последний рубеж между человеком и тем, кто ходит во тьме.

«Когда тебе предлагают яд, самое страшное — не выпить его. Самое страшное — понять, что ты жаждал этого вкуса всю свою жизнь, и теперь пустота будет преследовать тебя в каждом глотке обычной воды.»